Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел

— Вот. Колышек в гнездо — говоришь с тем, с кем надо. Вынул — отдыхаешь. Кухня — крайнее гнездо, чтоб не перепутать.

Мы смотрели на дощечку. Дощечка была — узел связи. Настоящий, ротного значения, из гильз и шпагата.

— Это как называется-то? — спросил Клюев.

— Узел, — сказал Гринюк. — А то клубок какой-то. Стыдно перед людьми.

Колодку Калужский в тот же вечер внёс в опись — между аппаратами и ракетницей. Формулировку сочиняли всем расчётом и остановились на гринюковской редакции: «Колодка соединительная для принадлежностей, одна штука, работы столярной».

Через день зашёл батальонный связист — не наш абонент, а настоящий, штатный, с петлицами: шёл по деревне, чинил свою линию к штабу и завернул на огонёк. Увидел аппарат. Потом второй провод. Потом колодку с колышками. Ходил вокруг стола молча, как вокруг чужой жены, и трогал латунные гнёзда пальцем.

— Это у вас что?

— Принадлежности, — хором сказали Калужский и Клюев, потому что слово это в расчёте выучили раньше устава.

— Принадлежности, — повторил связист с нехорошим выражением. — А чего ж у ваших принадлежностей зуммер, как у моих аппаратов?

— Совпадение, — сказал я. — Немец, он единообразно делает.

Связист ушёл, оглядываясь, и по этим оглядкам было понятно: доложит. Не по злобе даже — по ведомству. У связи своя опись, и всё, что жужжит, она считает своим по праву рождения.

— Заберут? — спросил Клюев, когда за ним закрылась дверь.

— Попробуют, — сказал я. — Но у них зуммер, а у нас бумага. Посмотрим, чьё громче.

Ночью я лежал в Гостях — был мой черёд при пулемёте, — и слушал поле.

Поле молчало. За насыпью, у немца, тоже было тихо, только раз, далеко, простучал дежурный и смолк. Где-то там же, при их миномётах, сидел у своего аппарата их наблюдатель, и, наверное, тоже слушал. Пусть слушает. У него на схеме — два наших окопа, оба пустые. У нас на схеме — деревня: Изба, Баня, Сельсовет, Гости и покойный Клуб с новой жердью.

Я лежал и думал, что вся эта наша зимняя наука, если разобраться, — про одно. Немец воюет с местом: увидел точку — накрыл точку. А место — оно пустое, в нём жить необязательно. Жить надо в движении, в проводе, в схеме, которую противник не видит, и тогда его мины будут хоронить сугробы, а его наблюдатель — стареть у своей трубы. Этому меня учили в другой жизни, другими словами и на другой технике, но снег — он и там был снег, и правило было то же: кто стоит, того видно. Кого видно, того скоро не будет.

Аппарат под боком тихо щёлкнул. Я снял трубку.

— Наблюдатель, — сказал Калужский с чердака, шёпотом, потому что ночь. — Спокойно всё. Проверка линии.

— Понял, наблюдатель. Кухня спит?

— Колышек вынут.

— Ну и пусть спит. Отбой. До утра — живём.

Глава 16

Про комиссию нам сообщили так, как сообщают о прорыве танков: бегом, с побелевшим лицом и без подробностей.

Прибежал посыльный из штаба, весь в инее, и с порога выдохнул, что завтра к полудню в батальон прибывает комиссия из армии — проверять опыт зимнего наступления, что комбат велел «навести везде», а что именно «везде» и чем наводить — это посыльный уже не знал, потому что этого не знал и комбат.

Через час прибыл капитан Зубец. Сел на тот же ящик, что в прошлый раз, шапку снимать не стал.

— Довнар. Разговор опять неофициальный.

— Я уже понял, товарищ капитан. По лицу.

— Комиссия едет смотреть опыт. Опыт — это что? — Он загнул палец. — Сани твои. Лёжки твои ледяные. Глицерин. Телефон этот ваш, прости господи. Всё, что в батальоне есть показать, — всё у тебя. Понимаешь, куда я веду?

— Понимаю. Веду-то в итоге я. По маршруту.

— Вот именно. — Зубец наклонился. — Сделай красиво, Довнар. Очень тебя прошу. У полковника Хвата, который едет, характер… наступательный. Если ему не понравится — он не уедет, пока не понравится. А если понравится…

— То он это заберёт, — закончил я. — Как опыт. Знаю, товарищ капитан. Не первый раз замужем.

Зубец развёл руками: мол, служба.

А я, честно говоря, даже обрадовался. Показуха — жанр древний, и я его знал из обеих своих жизней: и там и тут она устроена одинаково, только таблички разные. Показуха — это спектакль, а спектакль у нас в расчёте ставить умели. Умел. Один.

Ладно. Значит, поставим в память о постановщике.

Готовились сутки, и сутки эти вместили больше, чем иная неделя обороны.

Первым делом — маршрут. Комиссию нельзя пускать ходить где хочет: комиссия, как вода, течёт туда, где дырка. Ей надо дать русло. Мы с Ремезом прошли будущий путь трижды и разметили его вешками: от штаба — к колодцу (отремонтирован силами подразделения, налажено снабжение населения водой), от колодца — к ледяному брустверу учебному (специально выстроили кусок в тылу, чтоб не таскать полковника на поле под миномёты), дальше сани, узел на чердаке, огневая. Всё, что показывать не надо, из русла убиралось; всё, что надо, — подсвечивалось.

Подсветкой служили таблички. Их писал Калужский, почерком, каким пишут наградные: «Бруствер снего-ледовый. Выдерживает пулю обыкновенную с 30 шагов»; «Сани пулемётные. Скорость смены позиции — втрое против штатной»; «Узел управления огнём». Гринюк каждую табличку строгал и ставил на точёную ножку, и от ножек этих вид делался такой, будто мы тут не воюем, а ведём хозяйство лет двести и намерены ещё столько же.

Отдельно репетировали доклад. Докладывать у огневой полагалось наводчику, то есть Клюеву, и Клюев зубрил, шевеля губами, бледнел и на третьем предложении неизменно съезжал в «ну и вот». На десятой репетиции я его пожалел.

— Отставить текст. Докладывай, как Степанычу по телефону. Своими словами.

— Как по телефону?.. — Клюев подумал, взялся за кожух, и его отпустило. — Ну, значит, так. Стоим тут. Стреляем оттуда, где нас нет. Немец лупит туда, где мы были. Все живы.

— Вот, — сказал я. — Это и есть опыт зимнего наступления. Остальное — таблички.

Про чай распорядился отдельно: у последней точки маршрута, в жилье, к прибытию должен был поспеть кипяток и то, что Степаныч торжественно именовал «сбор фронтовой» — вишнёвые ветки, сушёная морковь и щепоть заварки на ведро. Секрет показухи номер два: под конец осмотра проверяющего надо посадить в тепло и дать в руки горячее. В тепле, с кружкой, акт подписывается сам.

Под вечер устроили прогон. Спектакль без генеральной репетиции — деньги на ветер, это вам любой… это нам один человек говорил.

Полковника на прогоне играл Ремез, и открылся он в этой роли с такой стороны, что расчёт до сих пор вспоминает шёпотом. Он вошёл во двор чужим шагом, вдвое медленнее своего, заложил руки за спину и спросил у таблички про бруствер:

— А в оттепель?

— Что — в оттепель? — не понял я.

— Бруствер ваш. В оттепель — поплывёт? Перестроить успеете? А если оттепель — и сразу наступление?

Мы переглянулись. Настоящий полковник до такого вопроса не додумался бы и с разбега, а этот, доморощенный, бил в стык, как учили.

Дальше — хуже. У саней он поинтересовался, что будет, если убьёт лошадь и кто в расчёте расписан тянуть вместо неё. На чердаке спросил Калужского, чем тот станет наблюдать, если трубу разобьёт, и Калужский, подумав, честно ответил: «Глазами, только докладывать буду реже». У огневой дослушал клюевское «все живы» и осведомился ледяным голосом:

— Все живы — это заслуга или везение? Чем докажете?

Клюев открыл рот, закрыл, посмотрел на меня взглядом утопающего и вдруг выдал:

— Расходом, товарищ полковник. Немец на нас мин потратил — на роту хватило бы. А попал в сугроб. Сугроб спишем — людей не надо.

Пауза висела секунды три. Потом Ремез вышел из роли, достал книжечку и записал — уже своим, ремезовским движением.

— Годится, — сказал он. — Это завтра скажешь. Слово в слово.

— Так я ж не запомню, товарищ старший лейтенант…

— Запомнишь. Ты его сам родил — оно твоё.

На разборе прогона Ремез сделал три замечания: табличку у колодца перевесить ниже («полковник не журавль, шею гнуть не станет»), у бруствера стрелять не одной очередью, а двумя («начальство любит, чтобы дважды: первый раз оно видит, второй раз — понимает»), и чай подавать не в жилье, а сперва вынести кружку во двор, на мороз («в руки, сразу. Тёплое начальство добреет на ходу»).