— А мне точно дадут деньги? — спросил он у княжны.
— Многие волнуются, что вексель — это непонятно и ново, но… С деньгами ехать опасно: могут обмануть, ограбить, народа лихого немало на дорогах, а ваши верные товарищи пока еще в армии. Поэтому так надежнее. И не сомневайтесь, тут все ваши сто десять рублей на полгода и треть сверху за Георгия — все как положено. Кстати, поздравляю с орденом и медалью.
Тогда Уткин сразу же с гордостью нацепил на грудь крест, а медаль — ну, что медаль, у кого их нет — пока спрятал в мешок. Но чем дальше он ехал на север, тем удивительнее получалось. Война вроде бы далеко, а вот орденов на тыловых офицерах меньше не становилось. И даже Георгий, который, как всегда считалось, можно получить только в бою, тут тоже встречался. А вот медали за Ляоян ни у кого не было.
Через неделю пути Уткин уже тоже повесил ее себе на шею, а когда заметил товарища на остановке с такой же, но серебряной, бросился на него и обнял словно настоящего брата. Они тогда долго говорили, вспоминали бой. Его новый знакомый оказался артиллеристом, бомбардиром Семеновым. Они свою батарею вытащить не смогли, но до последнего пытались, попали в окружение и так бы и сгинули, если бы не наступление Макарова. А там обогрели, опросили и к делу приставили.
— Я на поезде ездил, пушку помогал наводить. Страшное дело, — рассказывал Семенов. — Все грохочет, трясется. Кажется, сейчас слетим, особенно на повороте… Я с тех пор на обычных поездах с опаской езжу: внутри-то вроде не страшно, и не видно ничего, и звуки тише, но я-то знаю, как там все на самом деле.
— Подбил кого? — спросил Уткин.
— Не видел, — честно признался Семенов. — Наводил-то фейерверкер, а мое дело маленькое, углы считать. Но, говорят, наше орудие поучаствовало в уничтожении аж трех вражеских батарей, так что я и за нашу старую отплатил, и сторицей за долг рассчитался. Пусть и не просто так.
Он указал на ногу, и Уткин только сейчас обратил внимание, что у того нет правой ступни… Когда поезд тронулся, дальше они уже ехали вместе. Пить, правда, приходилось, а то Семенова иначе в поезде трясти начинало, но это только в первый день. Осознав, что рядом есть боевой товарищ, бывший бомбардир быстро успокоился и чем дальше, тем больше приходил в себя. А их поезд тем временем, проехав Харбин, как будто быстрее стал приближаться к России.
* * *
Вчера в Ляоян приехал Линевич, а вместе с ним Мари-Жорж Пикар, тот самый обещанный Казуэ французский посланник. И, черт побери, даже я слышал это имя. Дело Дрейфуса, полковник Пикар — одни из самых ярких имен и событий во французской истории на границе 19-го и 20-го веков. Началось все в 1894 году, когда капитана артиллерии Дрейфуса по почерку обличили в работе на германскую разведку. Доказательства были не самые убедительные, а вот приговор оказался быстр и суров: обвиняемого отправили на остров Дьявола, приковали цепью к его же кровати и оставили медленно гнить в жарком тропическом климате.
Казалось бы, вопрос закрыт за неотвратимой гибелью предателя, но в 1896 году в разведывательном бюро появляется новый начальник, полковник Жорж Пикар. Он находит настоящего виновного, который все эти годы продолжал свою работу, и пытается провернуть назад колеса правосудия, но в ответ лишается поста и высылается в Тунис. Однако борьба уже началась. Эмиль Золя печатает свою знаменитую статью «Я обвиняю», начинается яростная полемика на страницах всевозможных газет и даже просто на улицах — дело становится слишком громким, чтобы продолжать его замалчивать ради чести армии и…
Дрейфус обретает свободу, а Пикар получает обратно должность, денежную компенсацию и славу, которая где-то в ближайшие годы должна принести ему кабинет военного министра. Собственно, к нам он официально приехал не как начальник разведки, а как кандидат на новый пост в правительстве Клемансо, если тот, конечно, сможет скинуть стоящего сейчас во главе Франции Эмиля Комба. Все эти знания помогли мне напомнить самому себе, что у наших союзников большинство интересов находятся все-таки довольно далеко от Азии.
— Мне кажется, если бы французам нужно было выбирать между поддержкой своих интересов в Маньчжурии и возможностью выиграть выборы, они бы, даже не сомневаясь, предпочли второе, — тихо шепнул Огинский, сопровождающий меня на встречу с высоким начальством.
— Насколько я знаю, с самого начала этой войны Франция видела свою роль только в том, чтобы Россия не увлеклась тут слишком сильно и не ослабила себя на западе, уменьшая давление на Германию.
— Именно эту мысль почти каждую неделю доносил до каждого, кто был готов его слушать, Морис Бомпар, — немного неуверенно согласился со мной Ванновский, третий в нашей компании.
Кажется, Глеба Михайловича очень смущало, что он никак не может понять, откуда я столько знаю о столичной жизни. Например, что могло бы связывать меня с чрезвычайным и полномочным послом Франции в России — ведь ничего же общего.
— Просто логика, — ответил я на невысказанный вопрос.
— Тогда… — задумался Огинский. — А как вы думаете, почему Франция решила изменить свое мнение и направить сюда такого человека, как полковник Пикар?
— Если бы мы проигрывали или побеждали обычным путем, они бы даже не пошевелились, — я пожал плечами, вспоминая, как это было в моей истории. — Но сейчас… Мы показываем что-то новое, что могло бы пригодиться и их армии. А еще мы бьем японцев, которые, как известно, копируют немецкие тактики. И тогда наши успехи становятся вдвойне интересны для Третьей республики.
— То есть, вы думаете, Франция просто хочет подсмотреть, как мы воюем? И вы бы стали их учить?
— Не вижу в этом проблемы, — честно ответил я. — Тем более, обученные у нас французские полки потом же закупятся на наших заводах, добавив в карманы простым рабочим не только русскую копейку, но и французский сантим. Лишним не будет.
— То есть вы считаете, что союз с Францией России полезен? В столице многие, наоборот, называют это сближение одной из крупнейших ошибок прошлого царя, — снова вступил в разговор Ванновский, и я невольно задумался, а кто же входил раньше в окружение моего начальника разведки, что он так легко высказывает подобные мысли.
— Эти же люди считают, что нам стоило бы держатся старых союзов с Германией? — немного резко спросил у полковника Огинский.
— Точно, — Ванновский ни капли не смутился. — А вы считаете, что идти за Францией для нас благо?
— Я, как и большинство разумных людей, продолжаю настаивать, что ближе всего России должны быть свои интересы. И тут все просто… В Африке нам с французами нечего делить, в Америке тоже, в Европе между нами лежат Австро-Венгрия с Германией, да и тут, в Азии, между нашей Маньчжурией и французским Индокитаем чего только нет. Благодаря этому мы можем сосредоточиться не на сдерживании, а на общих выгодах, и тут уже от правителей и министров каждой из сторон будет зависеть, кто и сколько получит в этой игре.
— Я понимаю вашу логику, — кивнул Ванновский, на мгновение задумавшись. — Тогда выходит, что с Германий у нас этих противоречий, наоборот, немало. В Европе мы соседи, и некоторые границы до сих пор могут вызывать споры. А тут, в Азии, из своего Циндао Германия, как мы и Англия, тоже целится на Китай.
— Тот же Порт-Артур вместе со всеми его старыми укреплениями тоже строили немцы, думаете, им приятно, что сейчас там висит русский флаг? — подхватил почуявший победу Огинский. — Но давайте дальше. Оставим противоречия, перейдем к экономике. Мы сотрудничали с Германией при Александре II, при Александре III, и разве можно сравнить те темпы роста с той огромной скоростью, с которой Россия растет последние десять лет? Да, есть перегибы, но нужно бороться с ними, а не рубить все на корню.
— Допустим, и тут вы правы, — Ванновский снова не стал спорить. — Однако у меня только один вопрос. А что будет, когда начнется большая война? Что ждет Россию, если мы вступим в нее в союзе с французами, когда вдоль всей нашей западной границы раскинулись территории потенциальных противников? И что было бы, если бы мы остались верны старым союзам и могли встретить любую угрозу совместным плотным строем? Россия, Австро-Венгрия, Германия — кто смог бы нам противостоять?
