Земля зомби. Гексалогия (СИ) - Шторм Мак

Узнав от охранника, что пройти по пропуску может только один человек, но количество посещений и круг лиц не ограничен, мы отошли в сторону и стали совещаться, кто пойдёт первым.

Виктор был умным и общительным человеком, но особенно близких отношений у него не было ни с кем из нас, поэтому определить сразу человека, которого он будет рад видеть больше, чем других, было нелегко. В итоге этим человеком оказался я, потому что, в отличие от остальных, не только общался с Виктором на разные темы, но и часто играл в шахматы, что стало определяющим фактором.

Показав пропуск охраннику, я получил в ответ разрешающий взмах рукой и отправился по длинному коридору искать плату.

Найдя дверь с нужным мне номером, я открыл её и, зайдя внутрь, замер, рассматривая людей на койках. Все пациенты напоминали мумий из‑за свежих белоснежных медицинских бинтов, которыми они были обильно обмотаны. В некоторых местах бинты были в красных и желтых пятнах из‑за просачивающихся через них крови и густо нанесённой мази от ожогов.

Виктора я узнал с трудом, тело было полностью укрыто простынёй, а голова замотана бинтами. Глаза без привычных очков казались более глубоко посажеными и маленькими. Я подошел вплотную к нему и, с трудом сдерживая слезы радости, проговорил:

– Ты не представляешь, как я рад, что ты тут валяешься! – получилось как‑то неоднозначно, поэтому я быстро добавил. – Когда ты пропал, мы переживали, что тебя убили, пришлось целый кузов КАМАЗа, заваленный трупами, пересмотреть. Жуткое зрелище, особенно тела, которые полностью обгорели. Смотришь на обугленное черное мясо, от которого тошнотворно пахнет жареным, и отгоняешь дурные мысли, что одно из них может принадлежать тебе.

Витя смотрел на меня, сильно щуря глаза, и молча слушал, пока я не остановился, понимая, что несу полную чушь. Немного помолчав, я сменил тему и спросил:

– Ты как вообще? Сильно задело? Говорить можешь?

Говорить Виктор мог, только делал это тихо и медленно, словно тщательно обдумывая каждое слово, прежде чем сказать его. Медленно шевеля губами, кожа на которых потрескалась, он ответил:

– Я толком ничего не успел понять. Сначала меня в бок ударило одно из колес, которые сектанты начали скатывать с горы. Ударило так, что хрустнули ребра, и меня отбросило на землю. Некоторое время мне везло, и другие колеса пролетали мимо, но потом везение кончилось, очередная объятая племенем покрышка проехалась по мне, разбив очки и оставив на теле и одежде жирный слой чего‑то очень липкого и горючего. Я катался по земле и орал от нестерпимой боли, у меня горела одежда, лицо, волосы. Вокруг была сплошная пелена дыма и я уже начал думать, что мой смертный час настал. Но каким‑то чудом в этом заполненным криками и дымом аду меня кто‑то смог найти и сбить пламя, спася тем самым мне жизнь, а потом вытащить из этого ада, погрузив на один из грузовиков, которые с другими ранеными отправляли в больницу.

– Да уж, не повезло тебе, но, главное, жив, а ожоги и ребра со временем пройдут, тем более, Гестаповец обещал, что о раненых будут заботиться, не жалея необходимых медикаментов.

– За это я не переживаю, тут действительно не жалеют препараты, уже два раза давали обезболивающее, которое хорошо помогает, но от него мозги как‑то заторможенно соображают. Думаю, ты это слышишь по моей тягучей речи.

– Есть такое. Ожоги сильные?

– Да, прежде чем меня потушили, сильно пострадали лицо и руки. Врачи сказали, мне ещё очень повезло, благодаря очкам глаза остались целы. За волосы я не переживаю, и так лысина была, а вот мысли о том, как будет выглядеть моё лицо после снятия всех бинтов, пугают.

– Сильно не парься, мы тебя будем любым любить, а зомбаки всё так же будут пытаться тебя сожрать. – пошутил я, пытаясь немного подбодрить Виктора и, сменив эту грустную тему, спросил у него:

– Кстати, в журнале, где были данные о пациентах, я прочитал две записи: «Виктор‑коммунист» и «Очкам пи…да». Если с первой понятно всё, это чтобы мы сразу поняли, о ком идёт речь, то какой сакральный смысл у второй записи?

– Никакого, меня ещё по дороге сюда чем‑то укололи, боль ушла, но в голове стали рождаться бредовые мысли. А когда привели в больницу и катили по коридору на каталке, рядом шел санитар с блокнотом и спрашивал, как меня зовут. И попросил сказать, что‑нибудь такое, что позволит друзьям сразу понять, что это именно я. Поэтому я и сказал про коммуниста, а мысли про очки – это уже бред, который санитар, наверное, записал на всякий случай, решив, что это кодовое слово или что‑то подобное. Хрен с этими очками, у меня дома запасные есть, ты лучше расскажи про сектантов, как я понимаю, вы надрали им зад?

Я рассказал Виктору всё, что произошло после того, как он попал под горящие колеса во время первой атаки сектантов. О том, что Павла тоже увезли в больницу, но, поскольку о нём знали и травмы у него не опасные, то сильно переживать не стоит.

Хорошие новости немного приободрили Виктора. Поговорив ещё немного, я попрощался с ним, сказав, что его хотят все навестить, а посетителей пускают только по одному.

Судя по тесноте в палате, куда поставили для размещения пациентов с ожогами дополнительные койки, эта мера была оправданной, потому что практически у каждого больного был посетитель, отчего в палате было тесно и уже вряд ли бы влезли по два посетителя на одного больного. Не говоря уже о большем количестве человек.

Попрощавшись с Виктором, я пожелал ему скорейшего выздоровлении и пообещал привезти ему его запасные очки. Пройдя по длинному коридору, который был наполнен врачами и посетителями, снующими по своим делам, я вернулся к приятелям, ожидающим своей очереди на посещение Виктора.

Едва я подошел, как меня окружили и засыпали вопросами о состоянии Виктора. Узнав, что в целом всё хорошо, от меня отстали. Артём взял у меня пропуск и пошел к Виктору в палату.

Заметив отсутствие Татьяны, я спросил:

– А куда Татьяна делась?

– Павла навещает. Пока ты был у Виктора, мы нашли его в журнале и получили ещё один пропуск. – ответила мне жена.

Я похвалил всех за сообразительность.

Дождавшись, пока вернётся Татьяна, я взял у неё пропуск и отправился в другую палату. Охранник подозрительно посмотрел на меня, когда я протянул ему пропуск, и спросил:

– Если я не ошибаюсь, ты уже проходил совсем недавно.

– Не ошибаешься, только я ходил к одному другу, а сейчас иду ко второму. В пропуске указаны другой номер палаты и имя.

– Ты видишь, какой тут дурдом? Попробуй запомнить эти номера и имена. Ладно, всё нормально, не теряй время и иди в палату. Сегодня многие из тех, кто лежит в больнице, заслуживают поддержку друзей.

Я прошел мимо охранника и, пока шел по коридору, думал над его словами. Поддержка друзей очень важна! У большинства из тех, кому не повезло сейчас оказаться в больнице, она есть. Но среди сражавшихся с сектантами, а значит и среди раненых, было немало одиночек. Каково им сейчас лежать на больничной койке с переломами и ожогами, зная, что никто не переживает за них и не навестит. За что такие люди сражались с сектантами, какие мотивы ими двигали? Ради кого они мечтали о светлом будущем, сражаясь и внося свой вклад, хотя легко могли отсидеться в стороне? Если большим поселениям в дальнейшем это обязательно стали бы припоминать в укор, то на одиночек никто не обращает внимания, и претензий в дальнейшем не выскажет.

Найдя нужную мне дверь, я изгнал из головы невесёлые мысли и вошел в палату. Она была очень похожа на ту, в которой лежал Виктор. Тут так поставили коек явно больше, чем рассчитано помещение, отчего в палате было тесно.

Практически у каждой койки стоял или сидел посетитель. Отличалась палата тем, что тут практически не было сильно пострадавших от ожога, забинтованных, как мумии, пациентов. В основном тут были люди с загипсованными конечностями, ноги и руки некоторых из них поднимали под разными углами к потолку хитрые системы, состоявшие из тросов и гирь.