«Даже если твой дед и утонет, – произнёс этот голос отчётливо, – вряд ли это сильно ему навредит. Он и так уже мёртв почти пятнадцать лет».
И купеческий сын разобрался, чей это был голос: его собственный!
– Ванечка! – крикнула у него за спиной Зина. – Постой!
Но он уже и сам остановился – примерно в шаге от колодца. Этот шаг он всё-таки сделал, но чуть помедлив. И заглянул в глубь чёрного провала.
Снизу на него пахнуло той затхлой сыростью, которой ему уже пришлось надышаться сегодня, пока не объявился его дед со своей немыслимой рукой. Но теперь к запаху застоявшейся воды прибавился другой: тяжёлый дух мокрой грязной одежды. Один только этот новый запах, пожалуй, и подтверждал, что купец-колдун в самом деле сиганул вниз, что Иванушке это не пригрезилось. Разглядеть хоть что-то в глубине чёрного провала купеческий сын не мог, сколько ни таращил глаза.
– Ванечка! – снова услышал он голос Зины, в котором теперь отчётливо сквозил испуг. – Они вылетают! Посмотри сам!
Иван Алтынов ощутил мимолётную вспышку раздражения – совершенно ему несвойственного. Но вызвано оно было, пожалуй, даже не тем, что Зина оторвала его от созерцания сырого провала. В нём всё равно ничего нельзя было разглядеть. Причина раздражения была иной: у Иванушки отчаянно урчало в животе, ибо он ничего не ел уже много часов. Ему самому было странно, что всё произошедшее не отбило у него аппетит на всю оставшуюся жизнь. Но, как видно, баба Мавра не зря любила повторять: голод не тётка. А голодать купеческий сын уж точно не привык. Да и никому в алтыновском доме голодать не приходилось. А Митрофан Кузьмич Алтынов, когда учителя жаловались ему, бывало, на бестолковость сынка, говаривал с усмешечкой: «Сытое брюхо к учению глухо».
– Батюшка, – Иван, вытянув шею, снова заглянул в колодец, пропустив мимо ушей слова Зины о том, будто что-то там вылетает, – как же мне теперь вас найти? И сдержит ли слово дедуля? Вправду ли я вас увижу, если исполню его приказание?
– Иван Алтынов! – снова заорали вдруг у него за спиной, так что Иванушка даже вздрогнул от неожиданности и не узнал в первый момент голос Зины. – Да ты оглох, что ли? Или не понял, что я сказала? Сейчас все умирашки будут здесь!
Собственно, только по этому словечку – умирашки – он Зину и опознал. Никогда ещё не случалось Иванушке слышать, чтобы поповская дочка так вопила. Больше из-за этого – а не из-за услышанных им слов – Иван Алтынов вскочил на ноги и устремился к двери. Ясно было: просто так девица Тихомирова не позабыла бы о хороших манерах – не пустилась бы в такой крик. И уж точно не стала бы именовать своего друга детства Иваном Алтыновым.
И одного взгляда на входную дверь Иванушке хватило, чтобы всё понять. Даже тусклое освещение не помешало ему разглядеть, что происходит.
2
Мавра Игнатьевна ходко вышагивала по Губернской улице, почти не глядя по сторонам. Она очень рассчитывала, что и на неё саму никто не обратит особого внимания. Не станет глазеть на неё из окон или, паче того, указывать на неё пальцем. Эка невидаль: алтыновская экономка навострилась под вечер идти куда-то со ржавым фонарём в руке и со сковородочной ручкой, зажатой под мышкой! Не украла же она эту ручку, в самом-то деле?
Мавра и самой себе не сумела бы внятно объяснить, почему она решила взять с собой чапельник. Ей, Мавре, уже почти пятнадцать лет не доводилось держать при себе хоть что-то, напоминающее оружие. А что длинная деревянная ручка с чугунным наконечником должна была послужить оружием, было яснее ясного.
– Но, может статься, до этого дело ещё и не дойдёт, – шептала купеческая экономка почти беззвучно. – Дай бог, чтобы не дошло!..
Но в одном Мавре Игнатьевне точно повезло: ни единого прохожего она на Губернской улице не встретила. Да что там – прохожие! Ни в окошках, ни на завалинках домов, ни во дворах – за дощатыми заборами – Мавра не заметила ни одного человека. То ли уж все здесь привыкли ложиться спать, что называется, с курами. То ли…
От воспоминания, внезапно посетившего её, Мавра остановилась так резко, что сковородочная ручка едва не выпала у неё из-под мышки. Вот так же безмолвно и безлюдно было пятнадцать лет назад в доходном доме купцов Алтыновых, где в номере на четвёртом этаже поджидал кое-кого тогдашний глава семейства – Кузьма Петрович. Пожалуй, во всём Живогорске одна только Мавра и могла теперь сказать, кого именно он поджидал. Равно как никто другой из горожан, включая её хозяина Митрофана Кузьмича, не знал доподлинно, что произошло в тот злосчастный день. А сейчас вот…
– Нет! – Мавра Игнатьевна даже головой потрясла – с такой силой, что взметнулись в воздух концы её цветастого павловопосадского платка. – Здесь не то! Не может быть, чтобы – то…
И она вновь заспешила по Губернской улице в сторону Духовского погоста, на который уже наползали густые тени от деревьев близлежащего леса. Фонарь она решила не зажигать так долго, как только сможет, однако уже вставила в него новую свечу. И пожалела, что вместо этого фонаря не взяла масляную лампу, коих в доме Митрофана Кузьмича имелось в достатке.
3
Иван Алтынов понял, из-за чего Зина впала в такую ажитацию. И что она имела в виду, когда кричала: «Они вылетают!» Только вот сделать хоть что-нибудь – предотвратить беду – он был не в состоянии.
Вылетали – из своих пазов – те самые дверные шурупы, которые только-только с неимоверным трудом удалось вернуть на место. Возможно, резьба на них оказалась частично сорвана – после того, как восставшие мертвецы высадили дверь в первый раз. Или же ни самому Иванушке, ни его одноглазому деду не удалось плотно шурупы закрутить, не имея подходящих инструментов. Да это теперь и не играло особой роли. Важно было другое: сколько ещё продержится дверной засов? И сколько простоит сама дверь, прежде чем её петли снова будут сорваны?
Рядом что-то тревожно произносила Зина, и Рыжий беспокойно сновал возле ног хозяина, задевая его пушистым хвостом. Иванушка это замечал, но одновременно с этим и не замечал. Всю свою жизнь он привык полагаться на отца, для которого все нестроения Ивановой жизни были пустяками, разрешимыми в одну минуту. Но теперь его отца здесь не было – по крайней мере, сам Иван Алтынов очень на это рассчитывал. Не хотел даже представлять себе, что (кто) могло находиться на дне колодца, помимо не-мёртвого тела его деда. А самому Иванушке, хоть убей, не приходил в голову никакой план спасения их троих – его самого, Зины и Эрика.
Если только…
Иванушка резко вскинул голову – поглядел на витражное окно, уже едва подсвеченное закатными лучами. Выбраться через него на крышу не составило бы труда, но как же оно было высоко! Иванушка прикинул: от пола расстояние до него составляло никак не меньше двух с половиной саженей. Если бы только у них с Зиной имелись крылья, как у тех птиц, которых Иванушка пообещал раздарить! Или если бы у него, Ивана Алтынова, отросла такая же рука, как у его деда. Тогда он выбил бы ею окно и поднял на крышу Зину и Рыжего. Да и сам сумел бы ухватиться за оконную раму – подтянуться…
Но тут Иванушку отвлекла от беспочвенных мечтаний Зина. Она явно проследила, куда именно смотрит её друг детства, и громко проговорила:
– Я знаю, как мы сможем туда попасть – на крышу!
И эти её слова Иванушка расслышал уже совершенно ясно.
4
Мавра Игнатьевна подошла к воротам Духовского погоста, когда солнце уже почти закатилось за горизонт. Но и в густеющих сумерках картина того, что происходило за чугунными воротами, открылась ключнице во всей красе. И у бедной женщины захолонуло сердце, когда до неё дошло, что (кого) она видит под столетними кладбищенскими липами. Она даже не могла успокоить себя мыслью, что всё это – просто морок, наведённый Валерьяном. Что страшные дёрганые фигуры на небольшом отдалении ей просто мерещатся. Она слишком хорошо понимала: у неё нет никакого права самой себе врать. Но как же ей не хотелось идти туда, где эти фигуры шастали сейчас, пошатываясь, словно перепившие гуляки!..
