— Здравствуй, Соло.
Пока я размышлял, к столу подошла Уголёк. Я не заметил её, иначе не выглядел бы сейчас краснеющим идиотом.
— Можно я присяду?
Я жестом указал на стул. Язык мой словно раздулся от робости и отказывался двигаться. Уголёк села на краешек стула и выпрямила спину.
— Соло, ты меня избегаешь?
— Почему избегаю? — наконец обрёл я дар речи.
— Утром ты посмотрел на меня так, словно я тебя предала. И после выступления не подошёл. Я сделала что-то не так? — она выдержала паузу. — Если я сделала что-то не так, ты скажи. Мне ещё многое здесь непонятно, мне нужны советы.
Что я должен был на это ответить? Что утром я причислил её к проституткам, а сейчас приревновал к поклонникам?
— Я не хотел тебя обидеть. Если я обидел тебя… — залепетал я. Хорошо, что в зале освещение не яркое, иначе Уголёк расхохоталась бы, увидев мои пунцовые щёки. Впрочем, кажется, она и без того их увидела. — Чем ты занимаешься? — спросил я, перескакивая на другую тему.
— Сначала Мадам велела мне убирать комнаты на втором этаже, а когда услышала, как я пою, велела петь для посетителей. Тебе понравилось, как я пою?
Я кивнул.
— Да, очень понравилось. Я не вот какой музыкант, да и со слухом у меня слабовато, но я ещё не слышал, чтобы кто-то пел так же хорошо, как ты.
Уголёк улыбнулась, её ледяные глаза вспыхнули ярко-синим.
— Спасибо, мне приятно услышать такие слова от тебя. Правда. Очень приятно. Хочешь, я спою ещё?
— Спой.
Она встала, сложила ладони на груди и запела. Вот так сразу, без подготовки, и весь зал разом обернулся к ней, а с улицы в трактир повалил народ.
А напоследок я скажу:
Прощай, любить не обязуйся.
С ума схожу. Или восхожу
К высокой степени безумства.
Как ты любил — ты пригубил
Погибели. Не в этом дело.
Как ты любил? Ты погубил.
Но погубил так не умело… [16]
Если я хоть что-то смыслю в музыке, то это был романс. Красивый, чистый и… и у меня просто нет слов, насколько он мне понравился. Подёнщики — эти жёсткие мужики, чьи мысли занимают только пиво и похоть, вытирали глаза, делая вид, что туда соринка попала. Ага, попала, Угольком зовут.
К девчонке вновь потянулись поклонники. Окружили её, сдвинули стол. Кто-то не поленился сбегать к реке и принёс тощий букет лютиков. На галёрке я заметил Мадам. Она стояла, облокотившись на перила, немного сгорбленная и растроганная. Если она и жалела, что повелась нам мои уговоры принять под защиту Уголёчку, то теперь эти сожаления ушли прочь.
Отбившись от поклонников, Уголёк вернулась ко мне.
— Ты стала знаменитостью, — констатировал я.
— Значит, с голоду не умру, — улыбнулась она в ответ.
— Не умрёшь, — согласился я. — Опыт тебе за это капает?
— За каждое исполнение одна единица. Сегодня я получила целых десять единиц. Сколько надо для второго уровня?
— Вообще, сто. Но с каждым новым уровнем сумма будет удваиваться. На песнях ты никогда не прокачаешься.
— И как быть?
— Иди ко мне в группу. Даже ничего не делая, опыт всё равно будет тебе капать.
— Это хорошая идея.
Игрок принял приглашение. Имя: Уголёк. Первый уровень. Человек. Стрелок. Искусница
Вот почему её голос так привораживает. Она искусница! Пожалуй, это первая профессия, которая оказалась востребованной в Форт-Хоэне.
— У нас пополнение? — хмыкнул над моим ухом Дизель и добавил не без иронии. — Этот рекрут симпатичнее того толстого немца, который целый день таскался за мной по болотам.
— От-т-т-т… — затянул Курт.
— …немца слышишь, — закончил за него Дизель.
Торопливо подошла разносчица, поставила три кружки с игристым, другая принесла полную миску истекающих жиром жареных колбасок. Дизель смотрел на них широко раскрытыми глазами и наматывал ус на палец.
— Ты в лотерею выиграл или клад нашёл?
— За всё это нам придётся заплатить. И возможно, жизнями.
— Ага, — кивнул Дизель, подвигая миску ближе к себе. — Куда идём?
— Для начала в лавку оружейника. Мадам презентовала пять монет серебром, нужно немного приодеться.
Дизель промычал что-то, рот его был занят колбасой. Курт не отставал. Изголодались. От соседних столов на нас поглядывали подёнщики, позволить себе сардельки мог не каждый.
Я есть не хотел. Чтобы поднять уровень сытости мне хватало пива. Я бы лучше послушал пение Уголёчки, но она, нанизав колбаску на вилку, ела.
— Как вкусно, — увидев мой взгляд, смутилась она. — У меня всё красное перед глазами и слабость…
— Это голод, — объяснил я. — Надо повышать сытость, иначе умрёшь.
— Ты снова спасаешь меня от смерти.
— Видимо, такова моя участь.
После ужина Уголёчек ушла. Петь она больше не стала, и своим отказом расстроила большую часть посетителей трактира. А мы до поздней ночи сидели за столом, обсуждая предстоящий рейд. Я как можно подробнее описал танкам на кого мы идём, как это выглядит и чего от этого можно ждать. Курт молча кивал, Дизель прихлёбывал пиво. Мне кажется, ему было всё равно, что я говорю. Он был счастлив, никогда раньше ему не доводилось пить столько игристого за чужой счёт.
Утром мы двинулись в обход лавок. Дизель предложил сходить на рынок, там можно было задёшево найти вполне приличный шмот. Подёнщики не обременяли себя лишним лутом, и спешили избавиться от него. Я отказался. То, что в понимании Дизеля было приличным, на поверку оказывалось серой дешёвкой.
Цены в лавках, конечно же, убивали. Наповал. Тех пяти серебряников, которые я получил от Рыжей Мадам, могло хватить разве что на экипировку одного из нас. Мы переходили из лавки в лавку, возвращались, уходили, снова возвращались и никак не могли решить, на что именно потратить деньги. Наконец договорились, что на шмот тратиться не будем, а возьмём только оружие. Для Курта мы присмотрели небольшой щит в виде полумесяца наподобие фракийской пелты [17]. Плетёный из ивовых прутьев, обтянутый кожей, он давал двухпроцентное поглощение урона и добавлял плюс три к выносливости. К нему же подобрали короткое копьё по типу фрамеи [18], хотя балансировка его скорее подходила для рукопашного боя, чем для метания. Курт остался доволен таким выбором.
Дизель примерялся долго. Он хотел что-то более мощное, гоплон или скутум [19], но денег хватило только на щит из тонкослойного дерева, обитого по краю медной полосой и усиленного умбоном. Поглощение урона он давал четырёхпроцентное и увеличивал силу на пять, но накладывал штраф на ловкость. Свою секиру и старый щит Дизель обменял на стальной топор с оттянутым, как борода, лезвием. По его светящимся глазам я понял, что он давно мечтал о таком.
От оружейников мы перешли в аптеку. Рейд без хилок всё равно, что пиво без алкоголя — ощущение натуральное, а толку никакого. Я долго присматривался к шприцам, таблеткам, мазям и прочим лекарским штучкам, способные полудохлого вояку за секунду превратить в нормальную боевую единицу, и жалел, что с нами нет Шурки. Шурка — лекарь, и все эти препараты в его руках становились более действенными. Он лучше знал, что и когда использовать и использовать ли вообще.
— Вы ко мне на экскурсию пришли? — спросил аптекарь. — Если ничего не покупаете, отойдите и не мешайте другим.
Цены кусались не в пример сильнее оружейных. Ценники за шприцы начинались от пятидесяти медяков и уносились в далёкие серебряные дебри. У меня в мешке после предыдущих покупок оставалось двадцать монет. Я высыпал их перед аптекарем.
