Колоссальные размеры!
Это даже для XXI века — весьма внушительно, а для тех лет и подавно. Особенно в плане пролетов. Которые решили перекрывать с помощью чугунных ферм, отлитых фрагментами и собранных на заклепках и болтах[2]. Что позволяло формировать и красивые, ровные своды потолков изнутри, и крутые скаты крыши снаружи.
Стены храма при этом возводились по настоящему массивными и крепкими. Настолько, что не у каждой крепости такие имелись. Шутка ли — за сажень кирпичной кладки. И поднимался они на добрые десять сажень. А потом вверх уходил барабан, переходящий в высоченный шатер, завершающийся маленький куполом и большим крестом. Из-за подобной компоновки храм, в общем-то весьма крупный в основании, выглядел со стороны этакой свечкой.
Барабан и шатер с куполом, как и перекрытия собирались из ферм, аналогичных перекрытию. Которые также собирали наверху. А потом обшивали листами пудлингового железа.
Что еще?
Колокольня. Точнее колокольни. Их имелось аж четыре штуки. Простенькие такие квадратные башни со стороной в пять саженей в основании крыльев здания. Они поднимались вверх, заканчиваясь не только собственно колокольней под маленьким куполом, но и проходом на смотровую площадку. Та шла вокруг барабана на уровне восьмигранного яруса…
Но это — в теории.
На практике пока шла стройка. И не только храма. Вон — чуть в стороне сооружали огромный общественный нужник для прихожан. Двуярусный с центральным входом и возможностью разом обслужить до четырехсот человек. А у реки возводили котельную для парового отопления храма. Да и вообще — требовалось соорудить целую обвязку всевозможных построек. Вспомогательных. Дабы сам храм оставить как храм и только. Алексей особенно настаивал на том, чтобы внутри не было ни лавок, ни прочих подобных помещений. Чтобы у злых языков не было повода шутить по поводу изгнания Христом менял.
— Лепота… — вдохновленно произнес патриарх, наблюдая за тем, как велся монтаж ферм барабана.
— Ты художников для росписи нашел?
— Пока нет.
— И чего ты тянешь?
— Совет склоняется к мозаике. Чтобы под старину.
— Да. Так даже лучше будет. А у вас есть для этого люди?
— У нас и для росписи нет, — пожал плечами патриарх. — Ищем. Время пока есть.
— Эскизы росписей уже утвердили?
— Да.
— Пришли мне, хочу взглянуть.
— Обещаешь, что не станешь вмешиваться?
— Нет.
— Это внутреннее дело церкви!
— Которое финансирует из казны. Не так ли?
Патриарх скривился.
У них время от времени случались пикировки на эту тему. Аппарат церкви довольно болезненно воспринимал свое подчиненное положение. Из-за чего дергался.
Казна выделяла деньги.
Щедро.
Но контролировала их расход. Что, наверное, и бесило. Если бы просто выдавали безотчетно, то они не воспринимали бы ситуацию настолько нервически.
— Да не дуйся ты, — произнес царевич. — Я вмешаюсь только есть что-то вопиющее замечу.
— У тебя и церковный канон иной раз вопиюще выглядит.
— Я считаю, что если архангел или ангел мужеского имени, то и выглядеть должен подобающе. Все эти утонченности оставим католикам. Или архистратиг? Зачем его рисовать томной не то дамой, не то юнцом с символическим изображением оружия? Он ведь воинство Господа возглавляет. Как можно доверить армию самого Всевышнего такой сопле? Нет. Это совершенно невозможно! И любой, пусть даже самый бестолковый прихожанин должен глянуть на него и все понять.
— Таков канон!
— Он порочен! В него закралась ошибка. Видимо вместе с модой на евнухов.
— У ангела нет пола!
— Тогда скажи на милость, какого лешего в святцах имела ангелов этих бесполых числятся как мужские? А? Не слышу ответа. Ты еще скажи, что у Бога-отца пола нет. Что он еще и отец, и мать, и так далее и все в одном лице.
— Ох… — выдохнул патриарх.
Вступать в богословские споры с царевичем он крайне не любил. Слишком уж приземленной и в чем-то даже солдафонской была его аргументация. Не верная. Противная религиозной традиции. А поди — переубеди…
— Ну что ты на меня смотришь? Что?
— Осуждаю, Алексей Петрович. Всем сердцем.
— Так ты убеди меня. Убеди. А то осуждение пустое. Я в своих вкусах опираюсь на ранние римские иконы, которые, как ты знаешь, ищу и покупаю по всему миру. Всюду, где удается найти. И иконы, и картины какие, и мозаики мне срисовывают. И скульптуры везут. Да чтобы н позже иконоборчества, которое угробило исконную традицию.
— Дурь то! Вон — ты и орган в храм православный насильно насадил!
— Не насадил, а вернул! Ты сам видел документы, на которые я опирался. От эллинской традиции он пошел, не от латинской, а стало быть — наш.
— Но мы то не эллины!
— Мы — православные! А потому все, что ему не противоречит, вправе использовать. Без глупых обиняков, что, де, у католиков также. У них на храмах кресты ставят. И что? Нам от того отказываться? Ну а что? Логика та же! Или худе того — от самим храмов может отвернемся? Чтобы не как у католиков!
Патриарх промолчал, поджав губы.
Его раздражала безмерно тяга Алексея Петровича к ранневизантийскому искусству. Слишком уж оно диссонировало с поздним, на котором и основывался русский православный канон. В первую очередь склонностью к реалистичности, натуралистичности и гармоничности образов. В них было слишком мало духовности. Сакральности. Отчего, ежели делать все по его вкусу, храм окажется совершенно безнадежно испорчен. Просто потому, что образы все не по канону выйдут.
Вон — архангела Михаила Алексей желал видеть в облике крепкого, атлетически развитого мужчины с ухоженной бородой и реалистичным мечом в руке. И с мощными крыльями. И нарисованном так, чтобы как живой. Словно вот-вот со стены сойдет.
И так далее.
Петру на закидоны сына было плевать. Он вообще тяготел к протестантской традиции, в которой роспись храмов не подразумевалась. Поэтому хочет сын так — пускай так и будет. Ему без разницы.
А сын хотел.
И давил.
И еще скульптуры хотел. В лучших традициях Ренессанса, то есть реалистичные настолько, будто это замершее живое существо. Пусть и несколько гротескное.
Патриарх сопротивлялся.
Иерархи тоже.
Отчего затягивали выбор художников и тянули кота за разные места. Но царевич отступать и сдаваться был не намерен.
— Завтра же пришли мне эскизы. — холодно процедил он, видя настрой патриарха. — И по скульптуре. И по крытому атриуму.
— Ты все ж таки хочешь превратить храм в базилику⁉
— Я хочу, чтобы его западное крыло переходило в крытый двор. Чтобы на Рождество или Крещение здесь можно было собрать много людей.
— И получится базилика! Мало их по земле русской строят? Хотя бы главный храм страны по канону пусть будет.
— Я не понимаю, чего ты упираешься. А главное — зачем?
— Иерархи недовольны.
— Чем? Тем, что мы с отцом храмы в камне перестраиваем по всей стране в невероятном количестве?
— Что слишком вольно к традициям относишься!
— Ты мне поименно список предоставь. Всех, кто недоволен.
— Ты опять хочешь все решить насилием?
— Знаешь… — чуть подумав, произнес Алексей Петрович. — Я в свое время слышал эмпирическое правило. Назначая интенданта на должность, через три, край пять лет его можно вешать. А потом начинать расследование, чтобы понять — за что. Спокойно. Без зазрения совести, ибо совершенно точно будет за что его так сурово наказать.
— И к чему ты это мне рассказываешь?
— К чему? Хм. Вот был славный настоятель. Поднялся до епископа. И вместо дел, что ему положены, политикой решил заниматься. Как неловко получилось, не так ли? Может тут имеет места та же беда, что и с интендантами?
Патриарх промолчал, поджав губы.
— Ведь их недовольство связано с деньгами и только деньгами. Не так ли? Вот и передай им, что если не уймутся, то я введу славную традицию епископа каждые четыре года меня, выбирая нового из настоятеля какого. С запретом заниматься епископскую кафедру два срока подряд. А будут выступать — вообще введу правило, чтобы ее заниматься можно было лишь единожды в жизни. И патриаршее тоже… ведь он избирается из епископов, не так ли?
