Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел

А перед тем как доложить о закреплении, я сделал одно личное дело. Сходил на водокачку.

Труба-водопропуск под насыпью, будка, развалины у водокачки — месяц я знал эти три точки, как свои, с чужого берега. Теперь они лежали передо мной изнутри, и я обошёл все три, как обходят чужой дом, из которого съехал знакомый.

Новая часть в них почти не жила — так, натоптано у входов. А его хозяйство сохранилось нетронутым, и хозяйство было — загляденье. В Трубе, под сводом, ниша, выложенная кирпичом от крошки, — под запасной ствол, по размеру. Упоры под сошки — вытесаны в мёрзлом грунте, с наклоном, под его рост и хват: я приложился — мне пришлось бы поджаться. Гильзы не валялись — гильзы стояли ссыпанные в ящик из-под мин, аккуратной горкой: не по чистоплотности, понял я, а чтоб под локтем не каталось. Пути отхода — два из каждой точки, и оба с оглядкой: с колена, у выхода, простреливалось поле, с которого могли идти за ним.

И на кирпиче, у самой амбразуры, там, где ждёшь, — ничего. Ни зарубки, ни знака. Расписывался он, выходит, один раз, на прикладе, для меня лично, а для себя пометок не оставлял. Себе он и так верил.

— Хорошо жил, — сказал за спиной Шилов, который, конечно, увязался. — Основательно.

— Основательно, — согласился я. — Учись, пока след тёплый. Такое жильё, Шилов, не для войны строят. Такое строят, когда войну работой считают. С этим человеком мы ещё увидимся: работу не бросают.

Шилов помолчал, что с ним бывало нечасто.

— А ниша под ствол — хорошая, — сказал он наконец. — Я себе размер сниму?

— Сними. С мёртвых и с умных не грех.

А после боя Шилов пошёл смотреть пакгаузы, и через час прислал связного из пехоты с устным донесением, которое связной передал слово в слово, стесняясь:

— Ефрейтору Довнару от ефрейтора Шилова. Сказано передать: «Нашёл. Должно быть — и было. Пусть придёт сам и никого не пускает».

В дальнем пакгаузе, за штабелем шпал, стояли ящики. Обычные, фанерные, с довоенной ещё маркировкой районной конторы кинофиката — станция, видать, была у них перевалкой, а эвакуировать в сорок первом не успели, как много чего не успели. Немцы до ящиков не добрались или не поняли: шпалы прикрывали. А в ящиках, в жестяных коробках, ровными стопами, лежала плёнка.

Шилов стоял над открытым ящиком с лицом человека, нашедшего клад и не знающего пока, по какому ведомству клад проводить.

— Читай, — сказал он шёпотом.

Я поднял коробку. На торце, по трафарету: «ЧАПАЕВ. Ч. 1». Ниже — вторая: «Ч. 2». Весь, до конца, все части, и ещё ящик журналов, и ещё какие-то «Весёлые ребята» россыпью, и — отдельно, в углу, в дощатом гнезде, переложенный стружкой — аппарат. Передвижка. Наша, довоенная, с ручкой, с линзой, целая: мороз плёнке не враг, мороз ей хранитель, это нам один человек объяснял. Про то, как она горит, объяснял. И про то, как она живёт, — тоже.

Мы стояли над ящиками вдвоём и молчали об одном и том же.

— Крутить-то, — спросил наконец Шилов, — умеешь?

— Заряжать не умею. Он умел.

— Ну, — Шилов покопался в гнезде и вытащил тонкую серую книжицу: «Инструкция по эксплуатации». — На то есть бумага. Ты ж сам говоришь: бумага живучей людей.

Показ назначили через день, в Рожнове, в риге, — станцию к тому времени сдали под оборону, роту отвели в посёлок и деревню посменно, и Ремез, выслушав мой доклад о «культурном фонде, обнаруженном при овладении станцией», спросил только два вопроса: сколько частей и хватит ли на два сеанса, потому что батальон в ригу целиком не влезет.

Готовились как к бою — с распределением обязанностей и репетицией. Калужский с инструкцией и с аппаратом заперся на полдня: заправлял, рвал, снова заправлял, и к вечеру докладывал уже терминами — «петля», «грейфер», «рамка», — как будто всю жизнь при этом состоял. При нём немедленно завёлся Саня: пришёл «посмотреть», был поставлен к перемотке, испортил одну ракордную ленту, получил выволочку, научился и к вечеру мотал коробки ровно, с прижимом, докладывая «шестая готова» голосом, каким докладывают о занятой высоте. Калужский произвёл его в помощники по культурной части — устно, но при свидетелях, что для Сани было равносильно приказу по фронту. Гринюк выстрогал аппарату стол с упорами и починил в риге ворота, чтоб не дуло. Простыню дала деревня — старуха принесла сама, развернула, оглядела придирчиво: «Только чтоб обратно без дырьев». Динамо у передвижки было ручное, и Шилов расписал очередь крутильщиков по два на часть — «у кого рука ровная», — причём себя вписал на самую серёдку, где Психическая, я потом понял почему: чтоб крутить и смотреть одновременно.

Народу набилось — рига трещала. Первая смена батальона, деревня вся, сколько ходячей было, Саня с матерью в первом ряду на соломе, Степаныч встал у стены со своим черпаком, как с оружием. Погасили лампы. Калужский перекрестился бы, если б умел, — по лицу было видно, — и повёл ручку.

И на простыне, на серой, штопаной, с казённым штампом по краю, пошёл «Чапаев».

Я эту картину видел, и не раз, но никогда не видел так. В риге не дышали. Не в том смысле, что тихо сидели, — в риге буквально работали лёгкие через раз, экономно, чтоб не тратить воздух, который нужен экрану. Пехота, которая позавчера брала посёлок, смотрела, как психическая атака идёт на пулемёт, и я слышал, как справа от меня сержант — тот самый, от двери отученный, — шепчет одними губами: подпускай… подпускай…

На Психической рига вообще перестала быть публикой. Рига воевала. Когда каппелевцы пошли в полный рост, с барабаном, красиво, кто-то сзади не выдержал и сказал в голос «во прут, черти», и на него зашикали, как будто от его слов те могли услышать и свернуть. А когда пулемёт на экране замолчал — кончилась лента, самое страшное место, — я почувствовал, как весь мой расчёт разом подобрался: Клюев привстал, Гринюк положил ладони на колени, а у меня у самого пальцы сами собой сложились под перезарядку. Профессиональное. Неизлечимое.

Анку расчёт мой оценивал профессионально и вслух, шёпотом:

— Ленту перекосит, — страдал Клюев. — Кто так подаёт…

— Не каркай. Учили её.

— Вторая коробка! — объявлял Шилов со своего поста, крутя ровно, как часы. — Не дыши, славяне, сейчас пойдёт.

А когда на экране вылетела тачанка — Гринюк, сидевший рядом со мной на снарядном ящике, медленно повернул голову. У стены риги, под попоной, стояли наши сани. Пулемётные, с гнёздами, с бортиком. Гринюк посмотрел на экран, на сани, снова на экран — и ничего не сказал, только кивнул своей работе, как здороваются.

Кончилось — как всегда у этой картины кончается. Белая вода сомкнулась, и рига сидела в темноте молча, и Калужский не зажигал лампу, понимал. Потом в тишине голос — Санин, звонкий, недоверчивый:

— А он выплыл?

Рига молчала. И тогда с задних рядов, из пехоты, кто-то немолодой сказал — спокойно, как о проверенном:

— Выплыл. Вон, посёлок вчера кто брал? То-то.

И рига выдохнула, и захлопала, и заговорила вся разом, и второй смене, толпившейся у ворот на мороз, стали пересказывать конец, перевирая от чувств.

Второй сеанс пошёл заполночь, и был он ничем не хуже первого, только Шилов на Психической крутил уже без очереди, самовольно — никто не спорил, — а Саня, отправленный матерью спать после первого, обнаружился у аппарата и на втором: сидел при Калужском на перемотке и на все воспитательные меры отвечал, что он при исполнении, у него шестая часть заряжена. Мать махнула рукой — война всё-таки, культурная часть, не гулянка.

Плёнку Пилипчук оприходовал на другой день по всей форме: «Фонд культурного имущества, четырнадцать коробок и аппарат, одна штука. Хранение сухое. Выдача частям — по согласованию». Слово «по согласованию» означало, что согласовывать будут с нами, и уже к вечеру приходил старшина из соседнего батальона — договариваться о «Чапаеве» на воскресенье, и ушёл, оставив в задаток комплект батарей для фонарика и обещание саней под перевозку.

— Кинопрокат, — улыбнулся я Шилову. — Не хватало нам ведомства.