Одиночка. Том VI (СИ) - Лим Дмитрий

— Дружелюбие здесь не имеет никакого значения, — сказал он, готовясь к атаке. — Здесь имеет значение лишь степень уродства. И это уродство — вопиющее.

Тень двинулась на нас. Аранис встретил её не уколом, а сложным размашистым движением клинка, оставившим в воздухе целую сеть светящихся линий. Они не просто рассекали тень — они словно разрезали её на отдельные несовместимые части, которые начали рассыпаться с тихим недовольным шелестом.

— Видишь? — сказал он, отступая на шаг. — Она даже не может удержать форму под давлением элементарной гармонической вибрации. Полное отсутствие внутренней цельности. Как пирог, замешанный без рецепта.

— Пирог? — я рассмеялся, хотя мороз всё ещё сковывал губы. — Серьёзно? Ты сравниваешь этого… это… с кондитерским изделием?

— С плохим кондитерским изделием, — уточнил он, наблюдая, как остатки тени медленно растворяются, оставляя лишь более тёмный участок на синей прожилке. — Без структуры, без смысла, без послевкусия. Просто бесполезная масса.

Мы продолжили путь, но теперь Аранис внимательно изучал каждый крупный узёл синих нитей, предупреждающе поднимая клинок. Я следовал за ним, всё ещё хихикая внутренне. Его способ выражать презрение был слишком совершенным, слишком… эльфийским. Это напоминало не бой, а живую лекцию по философии уродства с практическими примерами прямо на поле.

— Вот, — указал он на очередное скопление, из которого уже начали проступать мелкие и быстрые тени-сплетни. — Рой мелких неприятностей. Не обладающих даже индивидуальностью для отдельного уничтожения. Как сор в неухоженном саду.

— Значит, мы сейчас занимаемся уборкой сада? — спросил я, пытаясь попасть кинжалом в одну из «сплетен». Она оказалась быстрой и ускользнула.

— Мы занимаемся оценкой качества этого сада, — ответил он, делая широкий расчищающий взмах клинка, который уничтожил сразу несколько теней. — И качество, как ты можешь видеть, ниже всяких допустимых норм.

Я окончательно рассмеялся, забыв о боли и холоде. Мой напарник был не просто воином — он был искусным критиком этого места, и его суждения были безупречны.

В целом, за полчаса мы справились, но едва успели перевести дух, как из-за гряды обломков появились новые фигуры. Они двигались куда более осознанно, чем те тени, да и к тому же строились в подобие боевого порядка.

Новыми противниками были эльфы. Но зато какие!

Их кожа была цвета пепла, волосы — выцветшее серебро, свисавшее прямыми безжизненными прядями. Одежды — простые, серые, без украшений. Лица — красивые, но абсолютно пустые, будто выточенные из того же материала, что и местные камни.

В руках они держали кривые клинки из тёмного металла. И в них я с удивлением узнал… тип. Тот самый универсальный архетип «тёмных», «падших» или «заблудших» эльфов, которых я видел во время проклятия Белого Разлома. Только здесь они выглядели не грозно, а убого, как дешёвая пародия.

Аранис, увидев их, замер. Не от страха. От чистейшего, беспримесного оскорбления. Его собственная ледяная и надменная красота, казалось, кристаллизовалась ещё сильнее на фоне этих бледных копий.

— Эльфы Скверны, — произнёс он, и его голос прозвучал так, будто он выплюнул комок грязи. — Отбросы. Тени, осмелившиеся принять подобие формы. Вы даже не достойны называться нежитью. Вы — насмешка.

Серые эльфы не ответили. Они просто атаковали, двигаясь с неприятной механической синхронностью. Их бой был молчаливым и эффективным, но лишённым чего бы то ни было: искры, ярости, даже простой злобы.

Аранис же взорвался. Это не была ярость в человеческом понимании. Это был взрыв абсолютного аристократического презрения, облечённого в форму убийственного мастерства.

Он шёл на них, и его клинок пел. Каждый удар был не просто атакой, а казнью. Он парировал их выпады с такой лёгкостью, будто отмахивался от назойливых мух, и тут же отвечал ударами, которые не оставляли шансов. Он ломал их строй, рубил их клинки, отсекал конечности. Он не просто убивал — он демонстративно стирал эту «насмешку» с лица и без того убогой реальности.

— Грязь! — шипел он, отправляя голову одного эльфа в полёт. — Подделка! — это сопровождалось ударом, распарывающим другого от ключицы до бедра.

Новые всадники появились из-за гряды чёрных, словно обугленных, скал. Их кони были такими же неестественными, как и седоки: высокие, костистые, с гривами из спутанных серых волокон, похожих на стекловату, и глазами-углями.

Движения их были резкими, судорожными, лишёнными грации живого существа. Но ехали они уверенно, окружая нас полукольцом. Их было пятеро. Четверо — такие же пепельные и пустые, с теми же дешёвыми кривыми клинками. А пятый…

Пятый сидел в седле прямо, и в его облике, при всей блеклости, угадывалась былая, теперь лишь уродливо искажённая, властность. Его плащ был почти чёрным, а в руке он держал не клинок, а длинное тонкое копье с наконечником.

— Замри, падаль, — скомандовал он, и голос его звучал как скрип камня по камню. — Твоё буйство оскверняет тишину этого места.

Аранис лишь приподнял бровь, окидывая всадника взглядом, полным такого ледяного презрения, что, казалось, даже безжизненный воздух вокруг должен был покрыться инеем.

— Тишину? — переспросил он, и в его интонации звенела ядовитая насмешка. — Здесь нет тишины. Здесь есть только шум вашего убогого, лишённого смысла существования. Вы — фоновая грязь на холсте, который даже художник бросил в печь.

Всадник, которого другие эльфы почтительно обтекали, медленно повернул к нему своё каменное лицо.

— Мы — Порядок, — проговорил он. — Мы — то, что остаётся, когда уходит свет, стираются краски и забываются мелодии. Мы — итог. А ты, осколок погибшего изящества, здесь лишний.

— Порядок? — Аранис рассмеялся коротко и сухо. — Вы — беспорядок, возведённый в абсолют. Вы — хаос, которому не хватило воображения даже на то, чтобы быть интересным. Вы не итог. Вы — пометка на полях, которую забыли стереть.

Пока они обменивались «любезностями», я оценивал обстановку. Четыре всадника медленно сдвигали кольцо, их кони нервно переступали костлявыми ногами.

Сражаться со всадником, пусть даже таким, пешком — дело гиблое. Нужно было уровнять шансы. Я вспомнил про кинжал и его способность появляться в нужном месте. Не в моей руке, а в… скажем, в горле коня. Или в шее всадника. А потом, хех, обратно в руке…

Но дистанция была слишком велика, а концентрация, необходимая для такого трюка, требовала времени и спокойствия, которых у нас не было.

— Возьми этого болтуна, — бросил мне Аранис, не отводя глаз от предводителя. — Его болтовня режет слух хуже, чем его клинок — плоть. Я займусь этим самозваным «порядком».

Он не стал ждать ответа. Его фигура дрогнула и ринулась вперёд — не на всадника, а чуть в сторону, на смыкающихся пеших эльфов. Серебристая дуга клинка вспорола воздух, и двое из них рухнули, рассыпаясь, как подгнившие статуи. Это был вызов, отвлекающий манёвр и начало боя одновременно.

Предводитель вскрикнул — звук, похожий на треск ломающегося сухого дерева, — и направил своего жуткого скакуна на Араниса. Остальные двое пеших и все четверо всадников устремились на меня.

Мир сузился до серых плащей, блеска тусклого металла и топота копыт по пыльной земле. Я откатился в сторону, под прикрытие огромного, изъеденного трещинами валуна, едва избежав удара копытом первого коня.

Кинжал в моей руке казался игрушечным против их длинных клинков. Один из всадников, проносясь мимо, занёс свою кривую саблю для удара. Я присел, почувствовав, как лезвие со свистом рассекает воздух над моей головой, и в тот же миг бросил свой клинок. Он попал прямо в подмышку всадника, в щель между пластинами его грубого доспеха, и вонзился по рукоять.

Эльф не закричал.

Он лишь странно ахнул, больше похоже на выход воздуха из порванного меха, и грузно повалился с седла. Его конь шарахнулся в сторону, сбивая с ног одного из пеших. Кинжал снова оказался у меня в ладони, тёплый и липкий от странной, почти чёрной субстанции, заменявшей этим существам кровь.