— Пока.
— Пока, — согласился я. — Но нам нужно несколько часов. За несколько часов уйдём достаточно.
Рудаков смотрел на меня. Потом на Воронова. Потом снова на карту.
— Выходим через час, — сказал он.
Час — это мало для батальона.
За час нужно собрать людей, объяснить, сформировать колонну, распределить что несут. Всё это Воронов делал быстро и правильно — я видел, как он работает в кризисной ситуации: без лишних слов, короткими командами, сам всё контролировал.
Я занимался своим: разведгруппа идёт авангардом, как всегда. Огурцов, Петров, Зуев, Мельник, Сашко. Шесть человек впереди колонны, метров на двести.
Петров подошёл, пока я проверял снаряжение.
— Уходим, — сказал он. Не вопрос.
— Уходим.
— Немцы близко?
— Ближе, чем хотелось бы, — сказал я.
Он кивнул. Поправил трёхлинейку на плече.
— Ларин.
— Да.
— Вы говорили — вытащите.
— Говорил.
— Это сейчас?
— Это сейчас, — сказал я. — Поэтому — слушаешь меня точно. Команды выполняешь без вопросов. Понял?
— Понял, — сказал он.
В голосе не было страха — было то, что я называл рабочим состоянием. Петров за три с лишним месяца научился этому: убирать страх на второй план, не потому что его нет, а потому что сейчас не время.
Хороший боец.
Вышли в начале восьмого утра.
Колонна растянулась на полкилометра — четыреста с лишним человек это неизбежно. Я вёл авангард, Рудаков шёл в середине с основными силами, Деревянко с отделением замыкал.
Лес принял нас быстро.
Первые два часа шли хорошо — лес густой, дорог нет, темп держали. Я шёл быстро, почти на пределе того, что колонна могла удержать. Не потому что паниковал — потому что считал. Если немецкие клинья идут с той скоростью, с которой я их видел на шоссе, то у нас есть окно. Небольшое, но есть.
Зуев шёл рядом — молча, что было для него непривычно.
Через час он всё же сказал:
— Ларин.
— Да.
— Вы знали, что это случится. Заранее.
— Предполагал, — сказал я.
— Нет, — сказал он тихо. — Знали. Я видел, как вы готовили маршруты. С каким запасом готовили. Как будто знали точно.
Я шёл и молчал.
— Я не требую объяснений, — сказал Зуев. — Я просто говорю, что вижу.
— Говорите, — сказал я.
— И то, что вижу — это правильно, — сказал он. — Что бы это ни означало.
Больше он не говорил.
Огурцов шёл с другой стороны. Слышал этот разговор — я понял по тому, как он чуть изменил шаг. Но ничего не сказал. Огурцов никогда не вмешивался в чужие разговоры без нужды.
На третьем часу марша — первая проблема.
Я услышал раньше, чем увидел: далеко слева, километра полтора, может два — двигатели. Много, нарастающий гул. Это были не грузовики — что-то тяжелее. Бронетехника.
Я поднял руку — стоп. Авангард встал.
Стоял и слушал полминуты. Гул нарастал — они шли примерно параллельно нам, чуть левее. Если не менять курс — разойдёмся. Если они свернут вправо — пересечёмся.
Я принял решение быстро.
— Правее, — сказал я Огурцову. — Уходим от звука.
— Насколько?
— На полкилометра, потом смотрим.
Огурцов кивнул, передал назад.
Мы сместились — через густой ельник, медленнее, зато дальше от звука. Гул нарастал ещё несколько минут, потом начал удаляться. Они шли левее, не сворачивали.
Разошлись.
Я выдохнул. Незаметно, для себя.
— Близко было, — сказал Огурцов.
— Близко, — согласился я.
— Они нас не слышали?
— В бронетехнике — нет, — сказал я. — Там шум такой, что своих не слышат.
— Повезло.
— Не повезло, — поправил я. — Я шёл лесом, а не дорогой. Поэтому — не повезло, а правильно выбрали маршрут.
Огурцов смотрел на меня.
— Ладно, — сказал он. — Правильно выбрали.
Рудаков вышел ко мне на привале.
Первый привал я назначил через три часа — пятнадцать минут, попить воды, не больше. Стоять долго нельзя было.
— Немцы слева были, — сказал Рудаков.
— Были, — согласился я. — Прошли мимо.
— Далеко?
— Километр с небольшим. Мы правее ушли.
Рудаков смотрел на меня.
— Ты слышишь их раньше, чем другие, — сказал он.
— Знаю на что слушать, — сказал я.
— Это опять дед?
— Это опыт, — сказал я. — Любой опыт.
Он принял это без дальнейших вопросов. За четыре месяца он, как и Капустин до него, научился принимать то, что не объясняется, — если результат говорил сам за себя.
— Как долго ещё? — спросил он.
— До безопасного места — часов шесть, если темп держать, — сказал я. — Там должна быть река, за рекой — лес другой, немцы туда ещё не добрались.
— Должна быть — это значит, не уверен.
— Значит, иду по карте и по рельефу, — сказал я. — На девяносто процентов — так. На десять — смотрим по обстановке.
— Десять процентов — это четыреста человек в плохом месте.
— Девяносто процентов — это четыреста человек в хорошем, — сказал я.
Рудаков смотрел на меня секунду.
— Логика у тебя железная, — сказал он.
— Стараюсь.
— Командуй, — сказал он. — Я не мешаю.
Это было важное слово — «не мешаю». Рудаков понимал, когда нужно отойти в сторону и дать человеку делать его работу. Это тоже было редкостью.
На пятом часу марша — вторая проблема.
Не немцы. Люди.
Я услышал сзади нарастающий шум — не тот, что бывает в колонне на марше, а другой: несколько голосов говорили одновременно, кто-то кричал. Я передал авангарду — стоп, ждать — и пошёл назад.
В середине колонны стояла группа человек десять. Некоторые — из батальона Лещенко, которых я знал хуже. Один говорил громко — Фомин, тот самый, раненый дважды, теперь с перебинтованным плечом.
— Куда идём? — говорил он. — Кто приказал? Нет приказа на отход! Мы дезертируем!
Рядом стояли и молчали — кто соглашался, кто не знал, кто просто устал и хотел остановиться.
Я подошёл.
— Фомин, — сказал я.
Он обернулся.
— Ларин. Ты объясни — куда мы идём? Приказа не было!
— Приказ есть, — сказал я спокойно.
— Какой приказ? Кто отдал?
— Рудаков, — сказал я. — В условиях нарушения связи и изменения обстановки командир действует по уставу — по обстановке.
— Это отступление!
— Это тактический манёвр для сохранения боеспособности подразделения, — сказал я так же спокойно. — И нам нужно идти дальше.
— А если нас расстреляют за это?
Я смотрел на него. Фомин был не трус — он два раза был ранен, стоял под огнём. Но страх другого рода — страх системы, страх бумаги, страх того, что потом скажут — это был его страх. Реальный, понятный.
— Фомин, — сказал я. — Слева от нас — немецкая бронетехника. Мы слышали её три часа назад. Сейчас она, скорее всего, уже впереди нас — обходит. Если мы остановимся — через несколько часов нас найдут. Не свои, а они. И тогда уже не будет разговора ни о каком расстреле за отступление. Будет другой разговор.
Фомин молчал.
— Я понимаю твой страх, — сказал я. — Он правильный страх, нужный. Но сейчас он направлен не туда. Бойся того, что сзади, а не того, что потом напишут.
Тишина.
Потом Фомин опустил взгляд.
— Идём, — сказал он.
И пошёл.
Остальные потянулись за ним. Я стоял, смотрел. Зуев оказался рядом — подошёл тихо, пока я говорил с Фоминым.
— Хорошо сказал, — произнёс он негромко.
— Правда помогает, — сказал я.
— Не всегда.
— Чаще, чем думают.
Мы пошли вперёд.
Реку нашли точно там, где я рассчитывал.
Это было приятно — не в смысле гордости, а в том смысле, что когда расчёт совпадает с реальностью, возникает рабочее удовлетворение. Правильно посчитал. Правильно вышел.
Река была неширокая — метров двадцать пять. Брод — чуть ниже по течению, я нашёл за десять минут. Глубина по пояс в самом глубоком месте, дно каменистое, течение умеренное.
Переправляли быстро — по опыту уже знали как.
Харченко с пулемётом переходил сам, без помощи, с невозмутимым лицом человека, которому всё равно — что пулемёт тащить, что реку переходить. Я смотрел на него и думал: вот кто не изменится никогда. Ни война, ни котёл, ни немецкая бронетехника в километре — Харченко будет делать своё дело с тем же выражением лица.
