Но больше всего Флориану пугало количество осужденных лютенов: сколько же их в камерах, строптивых, несогласных и жаждущих свободы, – тех, кто отрекся от службы и стал предателем? Их заманивали в безлюди, связывали строжайшим Протоколом, а в случае непослушания запирали в тюрьмах или казнили. Их некому было защитить, потому что все лютены одиноки: сироты, вдовы, старики, бездомные, отчаявшиеся и сломленные – человеческие безлюди. За них не боролись, они служили расходным материалом, потому что город всегда мог дать еще. Лютены «ковались» в детских приютах, в лечебницах, где теряли близких; в трущобах, жители которых гибли от недостатка еды или избытка выпивки; в пожарах, уничтожавших дома и семьи; на фабриках, чьи опасные станки помимо продукции производили калек и мертвецов…
При виде мрачной громадины дома, похожего на кусок отколовшейся горы, она испытала не страх, а твердую решимость, словно бы пришла бороться не только за Дарта, но и за сестру, и за саму себя.
Дес остановил колымагу в отдалении от ворот, и Флори спросила, можно ли ей пойти одной. Он замер в растерянности, его брови причудливо поползли вверх, точно измеряли уровень удивления.
– Мне бы хотелось извиниться и… вообще… – попыталась объяснить она и сразу умолкла, не желая продолжать вранье, прикрывающее настоящие мотивы.
Десмонд бросил на нее подозрительный взгляд и, смирившись, протянул жетон.
– Будь осторожна.
Когда она оказалась перед тяжелыми воротами с остроконечными пиками наверху, смелости в ней поубавилось. Переборов смятение, она постучала дверным молотком – массивным кольцом в пасти волка. По ту сторону ворот громыхнул засов, и открылось небольшое окошко, откуда выглянуло рыхлое лицо.
– Кто? – пробасил тюремщик.
– Горъюст по делу Даэртона из Голодного дома, – ответила Флори. В горле пересохло и запершило. Она едва сдержалась, чтобы не закашляться.
– Нас не предупреждали.
– Я вас предупредила только что.
Она ткнула жетон ему в лицо и подумала, что повела себя слишком дерзко, однако это сработало. Очевидно, люди, имевшие дело с законом и преступниками, не отличались мягкотелостью.
На воротах загрохотал другой засов, и Флори пропустили внутрь. Тюремщик провел ее к дверям здания, сверился с какими-то записями и сказал следовать за ним.
Воющий домишко изнутри напоминал крепость: каменные стены без окон, высокие потолки и ров посередине. По периметру дежурили люди с ружьями. Внизу держали заключенных, а стражники наблюдали за ними с верхнего этажа. Следуя за провожатым, Флори спустилась по лестнице в промозглый подвал, но самым жутким и неприятным здесь оказался неумолкающий вой.
Несмотря на охвативший ее ужас, она двинулась мимо камер. В одной из них, забившись в угол, рыдала женщина; в следующей безрукий мужчина сидел над перевернутой миской и выл от беспомощности. Комки каши разметались по полу и стенам. Когда заключенный склонился над остатками пищи, Флори отвернулась, испытав брезгливость и шок одновременно. К другим арестантам она не заглядывала, хотя продолжала слышать завывания и стоны на все лады. Но что-то заставило ее вновь повернуться. В камере, мимо которой они шли, распластавшись на грязном матрасе лежала Ви, приговоренная к казни. Ее изможденное тело выглядело, как раздавленный подошвой богомол: почти плоское, с тонкими вывернутыми конечностями, обтянутое кожей зеленовато-серого оттенка.
– Что с ней? – не удержавшись, спросила Флори.
Тюремщик отмахнулся:
– Сиганула из клетки после приговора. Думала, убьется сама, а в итоге только кости себе переломала, дура. – Он презрительно сплюнул и пошел дальше.
В памяти вспыхнули моменты: клетка под потолком, вопль, падение… Она думала, что обморок стер эти жуткие воспоминания; оказалось, он лишь припрятал их в ее сознании.
Камеры располагались по квадратам, и с каждым уровнем от края к центру коридоры становились все уже – настолько, что заключенные могли дотянуться до идущих. Никто не рвался из своих клеток, в них остались лишь сломленные и обессиленные люди. Флори боялась увидеть Дарта таким же, но когда ее подвели к камере, она застала его дремлющим на матрасе. Для узника он выглядел слишком расслабленным и спокойным, точно в тюрьме обрел дом, куда Флори наведалась без приглашения.
Надзиратель дал им десять минут и ушел, насвистывая какой-то легкомысленный мотив, жутко неуместный здесь, среди грязных клеток в сыром подземелье. Флори слушала затихающий свист и наблюдала, как Дарт вальяжно поднимается, чтобы поприветствовать ее.
– Кого я вижу… – нараспев сказал он, злобно сверкнув глазами. Ее это не смутило. У Дарта были все основания для обид и злости.
– Я пришла помочь.
– Спасибо, уже помогла.
– Прости, я и понятия не имела, что…
Не успела она договорить, как Дарт метнулся к решетке и сквозь зубы процедил:
– Так если ты понятия не имеешь о том, что делаешь, какого демона ты лезешь?
– Что с тобой? – выдохнула она вместо ответа.
– Со мной все отлично, разве не заметно? Смотри, как тут уютно! – горько усмехнулся он, разведя руки в стороны.
«Что они с ним сделали?» – с ужасом подумала Флори, испытывая грызущее чувство вины. В безотчетном порыве бросилась к нему, обхватила прутья и выпалила:
– Мы вытащим тебя отсюда! Если ты знаешь хоть что-то…
Она прервалась, потому что Дарт припал к решетке, и его лицо оказалось так близко, что удалось рассмотреть свежие синяки и запекшуюся кровь в уголке губ. Прикосновение его ладоней, накрывших ее стиснутые кулаки, было ледяным и жестким. Она осознала это слишком поздно, когда грубая сила вдавила пальцы в металлические прутья.
– Мне больно. – Флори отчаянно дернулась, но хватка оказалась слишком крепкой, чтобы бороться с ней. – Отпусти!
Он убрал левую руку, но лишь для того, чтобы ухватить ее за талию и грубо притянуть к себе. Флори впечаталась в решетку, ощутив холод металла. Прутья впились в грудную клетку, дыхание перехватило.
– Раз ты представилась моей невестой, нужно извлечь из этого хоть немного выгоды. – Он криво ухмыльнулся и скользнул рукой вниз по ее бедру, пытаясь нащупать подол платья.
Флори оцепенела от ужаса, не в силах оторваться от его глаз – черных, блестящих, опасных. Как сапоги следящих. Дарт тоже замер, словно пораженный тем, как быстро она сдалась. Эти секунды, казалось, тянулись бесконечно, а потом Флори вырвалась или он сам отпустил ее – она даже не поняла.
– О, моя несговорчивая, упрямая невеста, – с издевкой протянул Дарт, – когда меня вздернут на виселице, ты будешь носить траур?
– Я вытащу тебя отсюда, – тихо сказала Флори. Как бы странно ни звучали ее слова, ничего другого на ум не пришло.
– Не давай ложных обещаний, госпожа… как тебя там… Ботаника?
Этим глупым прозвищем Дарт назвал ее в первую встречу и раскрыл свою личность сейчас. Флори пыталась уловить в его холодном, жестком лице хотя бы что-то доброе. Хотя бы что-то от того человека, кому она верила и которого отчаянно хотела спасти.
– Хватит на меня пялиться. Я не мартышка в клетке! – не выдержав, бросил он. – Проваливай уже.
Флори в последний раз взглянула на него и стремительно зашагала прочь. На первом же повороте ее встретил тюремщик. Вся она была как открытая рана из эмоций, только слепой не заметил бы этого.
– Он сегодня не в духе, – почти сочувствующе сказал надзиратель.
– Наверно, эта работа не для меня, – ответила она, пытаясь доиграть свою роль до конца.
– Я и про свою так думал, а потом привык. Время учит привыкать ко всему.
Он был прав. На обратном пути вой и стоны из камер уже не вызывали у нее такого ужаса, и все же она испытала невероятное облегчение, покинув территорию тюрьмы.
Десмонд ждал рядом с воротами и, сразу почуяв неладное, обеспокоенно спросил, что случилось. Она мотнула головой и прошла мимо, так что ему пришлось догонять. Только оказавшись в ржавой колымаге, Флори дала волю чувствам и заревела уже второй раз в присутствии Деса, не испытывая неловкости за свои слезы. Он пытался задавать какие-то вопросы, но вскоре сдался и оставил ее одну, притворившись, что пошел проверить колеса. Когда он вернулся, Флори уже успокоилась и смогла рассказать, что произошло в тюремных стенах.
