Я сложил лист и открыл ящик стола. В этот ящик можно было положить обычную бумагу. Грабителю она не сообщила бы ничего, кроме того, что хозяин типографии плохо готовится к семейным чаепитиям. Лист лёг под книгу расходов. Имя Иллариона Петровича осталось вместе с ним.
В передней часы показывали около половины пятого. Из мастерской доносился голос Климова и короткий ответ Рогова. Егор что-то уронил, потом торопливо сообщил, что ничего не разбил. Я заглянул к ним в последний раз.
— Ушёл.
Климов поднял голову.
— Помним.
— Если город решит заговорить о типографии сегодня, запишите имена.
— Сегодня суббота.
— Город не обязан знать наш распорядок.
— Мастерская обязана.
— Поэтому вы остаётесь за старшего.
Климов кивнул и вернулся к кассе. Рогов даже не обернулся. Егор пожелал мне доброго пути и тут же получил указание смотреть на литеры, а не вслед хозяину. Я вышел через переднюю, запер жилую дверь и нанял извозчика возле перекрёстка. Свёрток с мокасинами положил рядом, придерживая ладонью на поворотах.
* * *
Извозчик остановился у дома Хлудовых за несколько минут до пяти часов. Я взял свёрток с мокасинами, расплатился с извозчиком и поднялся на крыльцо. Дом стоял на широкой улице, фасадом к дороге, и с первого взгляда сообщал о хозяине всё, что Парамон Ильич предпочитал сообщать словами: построен основательно, содержится исправно, оплачен вовремя. Ступени под ногами целые, дверь входила в раму плотно, а медное кольцо на ней блестело так, словно его протирали после каждого посетителя. На фоне доставшегося мне от дяди дома, где один замок требовал для открытия удара плечом, а другой приходилось отпирать при особом расположении духа, эти обстоятельства казались почти вызывающими.
Дверь открыл пожилой слуга в тёмном кафтане. Он принял мою шляпу, назвал меня по имени и повёл через переднюю, оставив створки внутренних дверей открытыми. Свёрток я держал сам. Слуга один раз посмотрел на него, оценил размеры и дальнейшего любопытства не проявил. Вероятно, дом Хлудовых видел достаточно гостей с подарками, чтобы пара небольших башмаков, завёрнутых в бумагу, не заслуживала отдельного следствия.
Парамон Ильич встретил меня у входа в гостиную. В своём доме он выглядел иначе, чем в моём кабинете: кожаная папка исчезла, на плечах лежал домашний сюртук из хорошего сукна, а тяжёлые руки занимались только цепочкой часов. Впрочем, отсутствие долговых бумаг не превращало его в другого человека. Он поклонился: ровно настолько, насколько посчитал достаточным для состоятельного купца в отношении молодого дворянина; и сразу посмотрел на часы.
— Алексей Николаевич. К назначенному часу.
— Я опасался, что русская дорога вмешается в наши условия.
— От вашего дома сюда близко.
— Поэтому вмешаться она успела лишь пылью.
Хлудов оглядел мои сапоги и нижний край сюртука. Прасковья Ивановна привела их в порядок перед выходом, но несколько улиц уже вернули одежде городской вид.
— Прошу, — сказал он.
Глава 13
Анфиса Парамоновна стояла возле окна. Я сначала увидел её лицо, спокойное и внимательно обращённое к новому человеку, затем платье — и на несколько секунд платье отвлекло меня сильнее, чем следовало при первом знакомстве. Наряд женщины из позапрошлого века пока не успел стать для меня обыденностью. В прежней жизни нарядные платья обычно показывали, сколько ткани дизайнер сумел убрать, сохранив цену. Здесь достаток доказывался обратным способом: ткань имелась в изобилии, семья могла её оплатить, а портниха умела подчинить каждую складку общему порядку.
Платье Анфисы было серо-голубым, с мелким тёмным узором, который издали почти исчезал. Узкий белый воротничок поднимался к шее, под ним блестела небольшая овальная брошь. Лиф плотно охватывал фигуру и спускался впереди мягким углом, рукава сидели узко от плеч до запястий, а юбка расходилась от талии широкими ровными складками. В ней хватило бы материи на несколько современных вечерних платьев, одно деловое совещание и приличную занавеску. При этом ничего тяжёлого в её облике не было. Анфиса двигалась свободно, словно длинные рукава, плотный лиф и широкая юбка составляли естественное устройство человеческого тела, а не результат долгих переговоров с портнихой.
Волосы были разделены прямым пробором, гладко уложены у висков и собраны сзади. Украшений, кроме броши и тонкой цепочки, я не заметил. Дочь богатого купца могла позволить себе надеть больше и выбрала ровно столько украшний, сколько считала уместным для семейного чая. Это говорило о ней яснее, чем дорогая ткань.
Парамон Ильич представил нас.
— Анфиса Парамоновна, Алексей Николаевич Ветров, племянник Михаила Андреевича.
Я поклонился.
— Рад знакомству.
— Добрый вечер, Алексей Николаевич.
Она отвечала спокойно, без кокетства и без нарочитой холодности, которой люди иногда прикрывают любопытство. Взгляд её задержался на моём лице, затем перешёл к свёртку и вернулся обратно.
— Вы привезли что-то из типографии? — спросила она.
— Из Америки.
— Это дальше.
— И звучит значительнее.
Угол её губ едва заметно дрогнул. Парамон Ильич указал на кресло возле чайного стола, но я остался стоять со свёртком в руках.
— Прежде позвольте объяснить причину моего появления, — сказал я. — Иначе подарок придаст визиту смысл, которого я в него пока не вкладывал.
Хлудов перестал перебирать звенья цепочки. Анфиса положила книгу на столик у окна.
— Подарки обычно объясняют после того, как их открыли, — сказала она.
— Тогда начну с визита.
Я поставил свёрток на край стола, рядом с вазой и сложенными салфетками.
— Михаил Андреевич успел намекнуть, что хотел бы познакомить меня с вами. Спросить его о причине я уже не могу. Проигнорировать его желание после всего, что он мне оставил, было бы с моей стороны неблагодарно.
Анфиса посмотрела на отца.
— Папенька тоже упоминал Михаила Андреевича.
— Михаил говорил о знакомстве, — подтвердил Хлудов. — Давно говорил.
— Дядя оставил мне дом, типографию и достаточное количество недосказанного, — продолжил я. — С первыми двумя я постепенно разбираюсь. Третье приходится принимать по частям.
— И я одна из этих частей? — спросила Анфиса.
— Вы — человек, с которым он хотел меня познакомить.
Она села, расправив юбку одним привычным движением. Ткань легла вокруг кресла широким полукругом, не задев ножку стола. Я отметил, что управление таким платьем требовало навыка, которого в современных курсах личной эффективности точно не преподавали.
— Чего вы ожидаете от знакомства? — спросила Анфиса.
Вопрос прозвучал прямо. Хлудов посмотрел на меня, ожидая ответа вместе с дочерью.
— Сегодня я приехал именно знакомиться, — сказал я. — Хочу узнать о вас больше, чем имя, возраст и мнение Парамона Ильича. Возможно, мы понравимся друг другу. Возможно, подружимся. После пяти лет отсутствия, знакомых в России у меня оказалось немало, а друзей — значительно меньше.
— За два дня вы успели это подсчитать?
— Для подсчёта друзей много времени обычно не требуется.
— И сколько получилось?
— Пока ни одного, в ком я был бы уверен.
Хлудов нахмурился.
— Фёдор Иванович Лапшин служил Михаилу Андреевичу много лет.
— Я уважаю Фёдора Ивановича. Он сообщил мне о завещании, смерти дяди и порядке наследования. Для дружбы нам пока недостаёт хотя бы одного разговора без описи имущества.
Анфиса перевела взгляд на отца.
— А папенька?
— Парамон Ильич начал знакомство с угрозы продать мой дом. Отношения у нас прочные, но дружескими их называть рано.
— Я вас предупредил, — сказал Хлудов.
— Именно поэтому отношения и прочные.
Анфиса опустила глаза, и на этот раз улыбку скрыть не успела.
— Значит, вы предлагаете мне дружбу? — спросила она.
— Предлагаю возможность познакомиться достаточно хорошо, чтобы со временем решить, годится ли это слово. Обещать дружбу сразу за двоих было бы слишком самоуверенно даже для человека из Америки.
