Характерник поклонился, как положено.
- Приветствую, пани Чернецко.
Женщина провела по нему безразличным взглядом. Зиновий перехватил сверток и поднес к Яреме.
— Смотри, сын, который дядя пришел в гости!
Ярополк имел щекое красное лицо и растерянное выражение. Трудно было сказать, на кого он походил больше — на папу или маму.
— Родился таким манипусеньким, всего шесть фунтов, — ворчал Чарнецкий. — Я уже подумал было, больной ли, но понемногу тяжелеет...
- Мамуньо говорили, что я тоже небольшим сначала был, - заметил Яровой. – Но потом много каши ел.
Младенец с интересом сосредоточил взгляд на заплетенной в косой бороде.
— Похоже, его надо помыть, — отметил шляхтич.
Чарнецкий торопливо поднес нос к покрытой пеленками дупке, сосредоточенно понюхал и изрек:
- Покуданял!
Прижав малыша к себе, мужчина помчался вверх по ступенькам.
- Собственноручно меняет пеленки? — удивленно спросил Ярема.
— С рождением малыша он взбесился, — в голосе женщины звучало нескрываемое раздражение. – Скоро молиться на ребенка будет.
Паша села на кресло, схватила бокал мужчины и выпила все одним глотком. С удовольствием прищурилась. Потом посмотрела на гостя.
— Зиновий меня заживо похоронит, если об этом узнает.
– Я ничего не скажу, – пообещал шляхтич. — Но дыхание может выдать вас.
– Это невыносимо! – Кажется, женщина даже не услышала его ответа. — В теплых краях было так здорово. Погода, фрукты, свежие соки... Но я все равно хотела улететь оттуда. Потому что чужая! Ни подруг, ни родные. Поговорить можно разве со слугами, и о чем с ними говорить? А здесь родина, родная земля... И что? Такая же золотая клетка! Ни с кем не вижусь...
Сверху послышался смех Чарнецкого.
— Вот для чего был нужен этот брак: наследник, — горько сказала Арыся. — Малыша он любит гораздо больше меня.
Ярема пытался подобрать выражение лица, которое могло подходить для такого неудобного разговора.
— Скажите, вы знакомый Гната Бойко? – спросила неожиданно.
— Да, — предваряя следующий вопрос, шляхтич добавил: — Он погиб.
Ее глаза потемнели.
– Я чувствовала.
Характерник не нашелся с ответом, поэтому просто выпил свою рюмку.
Сверху раздался требовательный плач.
- Есть снова хочет, - женщина поднялась, и сжала руками грудь. - Какой в последний раз кормила? Снова забыла...
Яреме вспомнилась Катя. Ее материнство было иным: охота борзых, лунное иго, вечное бегство... Ни уютного поместья, ни большого состояния, ни услужливых горничных.
– Ирина! — недовольно окликнули сверху. - Время существа!
- Да иду уже, не глухая!
Она двинулась к лестнице, забыв о госте.
— Орисю...
Женщина резко повернулась, и на миг Яровой разглядел ту самую девицу, которую видел много лет назад.
– Меня так давно не называли.
- Я... Желаю вам счастья.
Она ответила неискренней улыбкой.
Ярема провел у Чарнецких еще несколько часов, однако больше Орисю не увидел. Дипломат неутомимо разводился о малыше, и шляхтич, утомленный однообразием историй, задумался.
На севере небольшого Княжества, где боссёрня ведет неравную войну за родную землю... Будут ли они счастливы вместе? Захочет ли Сильвия стать когда-нибудь матерью? Пожалуй, не стоит об этом думать. Вряд ли их пара доживет до того раздела, когда все празднуют победу и счастливо женятся, а под веселую музыку течет по реке вино...
Проснувшись на рассвете, Ярема выругался. Подушка напоминала бревно. Ярема хрустнул потерпевшей шее, выругался второй раз. В комнате было темно и холодно. За окрашенными морозными узорами окном царил мрак. Яровой укутался в одеяло, зажег свечу, кое-как умылся. На непогоду утраченный глаз всегда дергался болью.
Сегодня он нарядился торжественно. Выкурил трубку, посетил харчевню, поблагодарил трактирщика за хорошую лимонку, позавтракал, смакуя каждый кусочек, выпил горячей гербаты, вышел на морозное крыльцо...
Здесь его и обнаружила небольшая серая ворона. Каркнула, привлекая внимание, села на протянутую руку. Характерник снял с холодной кавычки влажную от снега бумажку.
- Э-э... Спасибо?
Птица клепнула черными глазками, щелкнула клювом и понеслась в тепло харчевне.
«Сегодня.
И пусть весь мир узнает.
Счастья с любимой. Наблюдай за Олей, когда будет возможность. Спасибо за все.
Пусть Мамай помогает».
— Даже не вздумай, Щезник, — процедил Ярема и сжал письмо в кулаке. – Мы так не договаривались!
Похожая на окончательное прощание весть разгневала его.
— Ты вернешься и сам будешь присматривать за своей дочерью! Будешь рассказывать ей сказки о мавках и леших, учить жизни-уму. Раз в год мы будем собираться поминать усопших. Будем подсмеиваться над тем, как состарились. Будем вспоминать, как превращались в волков, вспоминать о магнате Борцеховском и Островной войне, о битвах с борзыми и бессмертном Рахмане... А дети будут дразнить нас взбалмошными дедами. Вот как будет, братец!
Характерник шел глубокими, тяжелыми шагами, оставляя после себя глубокие следы в снегу.
Гвардейцы, охранявшие здание Советов, настроили на него штуцеры без предупреждения.
- Сбор уже начался, господин, - сказал один. – Кем будете?
– Ярема Яровой, – прорычал шляхтич. - Брат Якова Ярового. Дорогу!
Один из гвардейцев, услышав его имя, куда-то бросился.
— Не можем, пан Яровой, — ответил другой почтенно.
— Посторонним вход только по разрешительным...
— Вы не услышали моего имени?
— Пан Яровой, ваше имя, равно как и ваша внешность, прекрасно всем знакомы, но мы на посту, и руководствуемся уставом. Вы как военный должны понять...
Гвардиец вернулся с офицером, приказавшим опустить ружья.
- Не теряйте времени, - пробасил Малыш. – Или пропустите доброй волей, или я зайду с боем. Так или иначе я попаду внутрь, и вы знаете, что не способны меня остановить.
- Мы пропустим вас, пан Яровой, под мою личную ответственность, - кивнул офицер. — Но оружие нужно отдать.
- Кроме ныряльщика.
— Конечно, светлейший господин. Кроме ныряльщика.
Ярема зашел в большой купольный зал, полный шума и спертого воздуха. Место, откуда началось вожделенное восхождение старшего брата к гетманской булаве. Офицер, несомненно, послал вестника к Иакову, и его прибытие — вопрос времени.
За трибуной выступал какой-то новолуние: вероятно, мечтает повторить путь Якова Ярового. Его голос тонул в нескольких десятках разговоров, которые шли вокруг. Характерник сунул к трибуне ближайшим проходом, разводя делегатов руками, как водоросли. Те недовольно смотрели на него, узнавали, расступались, и встревоженный гомон быстро полетел над трибунами.
Как извозчик, думал Ярема. Наглые, высокомерные, самоуверенные. Будут извиняться, только если им всыпать горячих... Просят неискренно, потому что даже тогда сочтут это недостойным своего статуса унижением.
Сероманец поднялся к трибуне. Оратор замолчал и уволил место. Зал мигом стих, и сотни глаз обратились к нему.
— Десять лет назад я попал в плен в один зажиточный отброс, — начал Ярема. — Возможно, некоторые из вас до сих пор помнят его фамилию — Борцеховский.
Кое-кто до сих пор помнил.
– Этот магнат любил развлечение – охота на характерников. Имел целый отряд охотников, которые носились за обращенным волком, пока не загоняли в яму, где и расстреливали. Все работники имения Борцеховского знали, что происходит в лесу рядом. Но молчали. им платили, и у них было теплое место. Что им до жизней каких-то оборотень?
Ярема поправил глазную повязку.
— Я был юным и не знал, что зло — это не только о враге, делающем беду. Это также о ближнем, который молча наблюдает за обидой, а затем идет по своим делам. Он не вступится и не поднимет голос против. Так поступили работники Борцеховского, — Яровой указал рукой на зал. — Так поступили вы. Закарпатцы и слобожане, полищуки и приднепровцы, тавридцы и галичане — вы, избранники людей, вы все умолчали. Без проклятых характерников станет легче, решили вы. Сироманцы слишком себе позволяют, злорадствовали вы. Наконец-то их поставят на место! Подписали записку, а потом испуганно созерцали, как в этом зале убивают есаул... А потом приходили на место убийства снова и снова — будто ничего не случилось.
