На материке я был снабжен сотовым телефоном и отпущен, чему несказанно обрадовался. Когда твоя жизнь долгое время под тщательным присмотром, любая свобода — как полет птицы из клетки.
Меня удивляло все вокруг: люди, машины, билборды, клумбы с цветами. Мегаполисы и маленькие поселения. Небо и птицы. Магазины…
Для передвижения, я снимал наличные с карты и покупал все, что нужно. Валентин велел ни в чем себе не отказывать. Бездонная кредитка, которую мы получили в обмен на жизнь, могла быть реально бездонной, учитывая нашего работодателя.
Моя дорога домой получилась долгой, но радостной. Перелеты не утомляли, а лишь приближали это событие. И я счастливо вздохнул, покидая такси, которое довезло меня до родного поселка.
До входа в стройную линейку кирпичных двухэтажных коттеджей я прошелся пешком, захотел прогуляться и вдохнуть знакомый запах местной пекарни.
Вот и моя улица, с одного ее края должен стоять дом Федора, и я увидел его. Белая веранда с квадратными рейками, клумбы с почти высохшими цветами, осенние листья на тропинках, листьев много, наверное, еще с прошлого года. Федор сказал, что почтальон бросает письма в почтовое отверстие в двери, поэтому нужно попасть внутрь.
Как только я очутился в прихожей, собрал кучу писем и уведомлений с пола и прошел в гостиную, где принялся искать нужное письмо. Сильвия Барнс действительно написала Федору, я ответил на ее адрес, а само письмо забрал с собой.
Пришел черед моего дома, моего родительского дома, в котором произошло столько странных вещей и событий. Мне очень хотелось туда, но сначала я должен был посетить еще одно место.
Это место находилось недалеко. Я хотел там быть и боялся там быть. Двойное чувство не покидало меня с тех пор, как появилось.
Ступив ближе к выложенным в причудливые узоры камушкам, я опустился на колени и тихо произнес:
— Пап, твой Остин приехал… Мама, я вернулся…
Разрывающий сердце коготь снова ранил мою душу, не выдержав удушающий ком в горле, я упал на гранитную плиту, давясь слезами.
Почему все так? Зачем они? Зачем сразу вдвоем? За что?
Парная могила родителей была пугающим местом, но вместе с тем и единственным, где можно поговорить с ними.
Я помню, что их путь окончился здесь. Видел, как их тела опускали в темные ямы, все, что осталось от близких людей. Но я так же был уверен, что та сердечная часть моих родителей, которая любила меня, помогала людям и содержала в себе жизнь, не умерла и не легла в могилу. Эта часть просто в другом мире и всегда рядом со мной.
С тех пор, как отец освободил меня и маму от гнета Самаэля и закрыл переход, родители и помощник Тоши Кимура не смогли жить как раньше. Их взгляд изменился, и учитель нетрадиционных методик познания себя Тоши переоборудовал свой клуб «Возрождение» в центр службы спасения, куда пошли работать мои родители.
Мама, она была такой доброй… Всегда тянулась помогать людям, сколько я помнил ее. А отец очень любил маму. Я такой любви больше нигде не встречал. Константин был по-мужски сдержанным и очень сильным человеком, и физически, и духовно, но я также знал, что он тонко чувствует и улавливает любые изменения души человеческой. Мой отец невероятный. В нем одном соединилось столько граней, сколько хватит на несколько душ.
Они помогали людям. Центр спасения Тоши стал для родителей отдушиной, которая однажды забрала их у меня.
В тот день дежурная группа выехала на помощь людям, попавшим под снежные горные лавины. Синоптики предупреждали об опасности, но, спасая найденных людей, мама с отцом сами остались под завалом. Это потом уже их окоченевшие тела обнаружит пес-спасатель, а до этого момента я не отпускал надежду. Как и дедушка Алексис, отец мамы. У него было больное сердце, которое не выдержало трагической новости…
— Эй, парень, — раздался хриплый голос позади, после чего что-то твердое ткнулось в мою спину.
Я оглянулся и увидел грязного заросшего волосами бомжа, который протягивал пластиковую бутылку с прозрачной жидкостью.
— Выпей, — предложил незнакомец, продолжая трясти рукой. — Выпей, полегчает.
Я отпрянул, подозрительно оглядывая мужчину, но тот не переставал предлагать свою помощь, чем вызвал раздражение. Отмахнувшись, я развернулся спиной и снова почувствовал, как бомж ткнул бутылкой. Неприятный запах и настойчивость взбесили меня, движение эмбриона произошло так молниеносно, что я не понял, как отшвырнул незнакомца в сторону, ударив о ствол дерева.
Бомж застонал, схватившись за плечо, и сложился на траве, поджимая ноги.
Осознание возникло словно электрическая волна, я вскочил и, стараясь не наступать на могильные плиты, пробрался к пострадавшему.
— Простите меня… Простите, не знаю, как это получилось. Вы можете подняться?
Корчась, мужчина отрицательно покачал головой, обиженно поглядывая на меня.
— Хорошо, тогда я отвезу вас в больницу, сделаем снимки. — На мое предложение незнакомец протестующе замычал, пришлось добавить: — За мой счет, я все оплачу.
— Не надо. Сейчас отлежусь, — прохрипел бомж, жмурясь от солнца и почему-то улыбаясь.
От его поведения мне стало совсем стыдно.
— Извините, просто я не пью алкоголь.
— И я не пью, — согласился мужчина, потирая плечо.
— Что же вы предлагали мне выпить?
— Тебе ж плохо было… Воду и предлагал.
Я оторопел, оглянувшись на пластиковую бутылку, что отскочила в сторону.
— Воду? Я думал, там…
— Все так думают, — грустно улыбнулся бомж. — Что еще от меня можно ожидать?
Разговор с человеком, которого я стереотипно определил как опустившегося, просто раздавил меня. За что он пострадал? За то, что предложил помощь? За доброе намерение? Какое чудовищное обстоятельство… Я сын Константина Равинского чуть не убил человека за доброе ко мне отношение. И я еще называю себя человеком? Вот этот лохматый и грязный бомж и есть человек. Он достоин так называться, но не я.
Моя злая сторона разрушает все естественное во мне. Она убивает мою душу, и совсем скоро может случиться так, что я не определю грань дозволенного, и тогда вернуться будет уже невозможно.
Поражение страшным вирусом-убийцей, имя которому Самаэль, сделало из меня нездорового человека. И духовно, и физически.
Григорий, как представился незнакомец, рассказал о своей жизни. Он, неизлечимо больной, потерявший однажды семью и жилье, вынужден скитаться по улице, ожидая своей кончины. Гриша не пьет, у него просто очень тяжелая судьба. И он привык к презрению со стороны окружающих. Сказал, что привык, но разве можно привыкнуть к такому?
Пораженный всей ситуацией, я сделал звонок своему всемогущему брату с просьбой помочь. Валентин молниеносно решил проблему, определив Григория в дорогой хоспис, куда я его тут же отвез.
При прощании мы обнялись. Мой новый друг плакал. Потрясенно глядя в пол, Гриша качал головой, не веря, что его жизнь теперь продолжится под присмотром врачей и под теплой крышей. Мне тоже хотелось плакать, но я сдержался. Вынув все наличные из кармана, что остались от снятия с карты, сунул в грязную ладонь Григория и добавил:
— Спасибо тебе, друг. И прости меня.
Спустя время, я брел по дороге в свой поселок, поглядывая на дорогие двухэтажные дома, и размышлял о жизни. Недоумение Гриши о моей благодарности было вполне объяснимо для меня: этот человек встряхнул мой мир, мою заледеневшую душу, отчего наступила оттепель. Это чувство дорогого стоит.
Ночь в родном доме, где каждый запах напоминал детство и юность, где каждый предмет рождал воспоминания, прошла почти без сна. Я был зол на себя, зол на Валентина и на все, что с ним связывало. Эта злокачественная клетка потустороннего мира просочилась на нашу сторону. Духовный рак всегда пытался перейти грань нашего мира для размножения. Чудовищный симбиоз состоялся, и неважно, что этому помогла мамина кузина Зоя Барковская, если не она, был бы кто-то другой. Но однозначно был бы. Ведь древнее зло чутко к нашим человеческим порокам, и пока на земле живет человек, зло будет пользоваться его слабостью.
