Евгений Иванович Чаев из-за этого внезапно сильно подружился с Андреем Новиковым, и вдвоем они довольно быстро соорудили станок, который такие зубья на шестернях вышлифовывал и еще один, который делал для первого станка нужной формы абразивные диски. Довольно быстро — это всего-то за восемь месяцев, а трактора — они пока просто пару раз в неделю притаскивались в мастерские на замену коробок передач.
То есть и сил, и средств было в поля впихнуто очень много, а результат меня все же не порадовал. Точнее, не так: я все же ожидал большего, а получилось то, что получилось. В принципе не совсем уж печально все было, центнеров по шестнадцать-семнадцать на прикрытых лесопосадками полях собрать удалось. А на полях с "моей" пшеницей — так и вовсе под двадцать (правда их все же поливали вдобавок ко всему). И это при том, что "дикие" крестьяне не собрали вообще ничего — и в Царицынском уезде, и в Камышинском. В Саратовском в основном собрали столько же, сколько и посеяли — но хоть собрали. Да, вроде и знаний у меня по поводу этих лесопосадок с гулькин нос, а, оказывается, и от такого клочка польза получается немалая. Впрочем, в этот раз меня вопрос "урожайности зерновых в голодный год" интересовал разве что с "академической точки зрения". То есть — чисто из любопытства…
Глава 26
Прохор Аверьянович чувствовал себя очень плохо. И не только от пули, засевшей в ноге. Пуля — она что, ее и вытащить можно, а нога затем скорее всего заживет… Но дальнейшая перспектива существования заставляла пожалеть о том, что пуля попала всего лишь в ногу, а не в голову.
Ведь даже если бы все обошлось, с ранетой ногой в батраки никто не возьмет. Когда нет своей лошадки, то можно у кого и взаймы взять — но для этого всяко отработать нужно, а кто же подранка-то в работы возьмет?
Но об том и думать смыслу нет: не обошлось. На другое же утро в деревню приехали не полицейские и не солдаты, а охранный отряд — и всех подранков враз нашли. Прохор-то ловко спрятался, в захоронке в хлеву — так эти изверги рода человеческого какую-то вонь едучую и в дом, и в хлев запустили — и высочил он из захоронки едва живой, потроха чуть не выкашляв и весь в слезах. И теперь напротив валяющегося на лавке Прохора сидел ихний командир, щеголем одетый и злой донельзя. А домашние, попрятавшись за печкой, тянули шеи — чтобы разобрать получше, какой приговор ожидать…
— Ну что, Прохор, стало быть, Аверьяныч, надоело честно жить, решил смертоубийством развлечься?
— Не убивали мы никого…
— Конечно не убивали, супростив пулемета-то не повоюешь. Но про пулемет вы, поди, и не знали — так зачем ружья взяли, зачем пик из кос понаделали? На мышей поохотиться захотели и сена под снегом накосить?
Прохор угрюмо молчал.
— А ты знаешь, Прохор Аверьяныч, что за дела такие каторга положена бессрочная?
— А лучше и каторга, чем такая жизнь. Так хоть какой-никакой еды дадут…
— Тебе дадут, а семья пусть помирает?
— Проживут небось…
— На что? Имущество твое мы по закону заберем в покрытие убытков, бабу с детьми выгоним к чертовой матери…
Прохора охватила смертельная тоска, но сказать он допросчику ничего не сумел. Да и нечего говорить было.
— Значит так. Сам бы я всех вас солдатам отдал, но велено мне иное. Так что выбирай: или идешь на каторгу, а семья по миру пойдет, или едешь ты в места иные, вольно работать в деревне. Хозяин мой новые деревни ставит, люди там нужны. Поедешь — тебя вылечим, там дом получишь, скотину — но работать будешь на колхоз. Зато всегда сыт, одет и обут, а дети в школу пойдут. Отказываешься — ничего тебе не делаем. Потому как после полудня сюда уже солдаты придут и сделают то, что я сперва говорил. Думать тебе времени пока самовар закипит, потом собраться не успеешь.
У Прохора забрезжила надежда. Хоть вылечат, подкормят опять же… а там и убечь завсегда можно. Главное чтоб сразу в каторгу не определили, а там уж где наша не пропадала!
— Согласный я…
Раньше я как-то не очень интересовался историей. То есть слышал, что был всякий голод в России, довольно регулярно был — но объяснение-то всегда наготове имелось: дремучая дикая страна, плуг считался вершиной хайтека. Так-то оно так, но проблемы случались в странах совсем не дремучих и ни разу не диких: и в засуху девятьсот первого в европах тоже не сладко было, а уж в эту немцы и французы урожай в пять-шесть центнеров с гектара за рекордный считали. Да и у меня самого в "прошлый раз", при наличии не только плугов, но и тракторов что-то больно грустно все вышло. Засуха — она, как оказывается, границы государств злостно игнорирует, и летом одиннадцатого года накрыла практически всю Европу.
Зато по другую сторону Атлантики с пшеницей получилось неплохо, и особого роста цен в Европе неурожай не вызвал. Вызвал кое-что совершенно неожиданное: жрать стало нечего вовсе даже в Китае. И англичане (для прокорма собственной скотины), и американцы (чтобы продать в Европу побольше пшеницы) закупили в Китае рис. Ну и начали его вывозить — чуть больше пяти миллионов тонн предстояло переместить к белым людям. Примерно двухмесячный рацион китайского крестьянина заменился мелкой монеткой: пуд риса у китайских "отповиков" шел в порту хорошо если по двадцать пять центов, а сколько из этой суммы крестьянину доставалось — одному богу известно.
Впрочем, это дело вовсе не мое — я просто отметил такой момент в плане того, что "голод был неизбежен". Недобор зерна в России по сравнению с "нормальным" годом составил как раз ожидаемые двадцать пять миллионов тонн, но если говорить только о спасении людей от голодной смерти, то хватило бы и семи-восьми миллионов, поскольку экспортировать хлеб в это время вовсе не обязательно было. Да его и не экспортировали — нечего было, но и ввезти столько было просто не на чем. Поэтому-то я в основном и не ввозил…
Ну а "не в основном" того же "сарацинского пшена" — как называли на Руси рис — за последние три года только из Уругвая и Венесуэлы было перевезено в приволжские элеваторы без малого два миллиона тонн. Но это так, на всякий случай — а вот на случай этой самой засухи одиннадцатого года в них было запасено почти двадцать миллионов тонн пшеницы. Недаром меня так сильно возненавидели хлеботорговцы: простой крестьянин предпочитал зерно продать именно мне — даже если они цену поднимали аж на гривенник с пуда. Оно-то и понятно: гривенник — он гривенник и есть, гривенником сыт не будешь. А вот если этот самый гривенник от меня был получен, то его покупательная способность внезапно резко возрастала.
К гривенникам, полтинникам и рублям мои заготовители добавляли ничего не стоящие бумажки. То есть они конечно стоили мне чего-то, примерно с четверть копейки каждая, но ламинированная бумажка использовалась многократно, так что особого ущерба мне от нее не было. А пользу — была, поскольку обладатель такой бумажки мог в "колхозных" магазинах многое купить с изрядной скидкой, и крестьянин быстро соображал, что сданный мне пуд зерна легким движением руки превращается в два пуда комбикорма. Ну а сельхозинструмент всякий там вообще втрое против рыночных цен дешевле был, мануфактура — раза в полтора. А многое вообще больше нигде не продавалось — например, угольные брикеты. Где-нибудь на севере, в деревушке, затерявшейся в лесах, это было, конечно, не актуально, а вот в Черноземье именно дешевое топливо пользовалось наибольшим спросом. Понятно, что никакой зерноторговец ничего подобного крестьянину предложить не мог — а потому и покидал деревню в глубокой печали.
То есть они думали, что в глубокой. Однако истинную глубину им пришлось познать лишь осенью одиннадцатого года, когда я, наконец, "распечатал" свои элеваторы. Собственно, сами по себе элеваторы ожидаемой хлеботорговцами "неприятности" им не принесли, зерно на рынок я выбрасывать не стал. Дело обстояло гораздо хуже: в магазинах (моих магазинах) не выросла цена на хлеб и муку…
