Однако не трогали церковные власти колдуна Григория. Знали о нём, наверняка знали, но не трогали. Скорее всего, не мешал он им особо, а может, и по какой иной причине, неважно. А вот с цыганами у колдуна серьёзные контры начались практически сразу же, как только табор разбил свои шатры на опушке леса, в полутора верстах от Корчёва.
Банальная конкуренция. Жёсткая и беспощадная. Ибо известно, чем от века промышляют цыгане, не считая воровства коней: гаданием, знахарством да всяким мелким и не очень бытовым колдовством. У той же Лилы через неделю-другую отбоя не было от желающих погадать, а в таборе не она одна была такой умелицей. Раньше-то к Самовиту-Григорию попасть непросто было. Один он на всю округу. А тут — цыгане. Вот и упали у колдуна сначала доходы, а затем и влияние стало уменьшаться, словно вода в колодце засушливым летом. Ко всему прочему, от Корчёва до табора было не в пример ближе, нежели до избушки Григория, одиноко стоявшей на берегу ручья в сосновом бору. А человек, известно, по своей природе ленив и ноги бить лишнюю версту не станет, если есть возможность получить желаемое гораздо ближе.
Надо отдать колдуну должное, сначала он явился в табор лично и предложил цыганам убраться куда подальше. Именно попросил, не потребовал. Хоть и не в приниженной форме. Его подняли на смех. Не стоило этого делать. Ох, не стоило. Но уж больно уверен был табор в своих силах. Что может какой-то сельский русский колдун против тысячелетней цыганской магии, передаваемой от бабки к внучке? Все знали, что настоящие колдуны-ведуны-волхвы, обладающие великой силой и знаниями, давно перевелись на Руси, нещадно гонимые и уничтожаемые властью и Церковью последние восемь с лишним сотен лет.
Однако смог. Не прошло и трёх дней, как в крестьянских дворах Корчёва и соседних деревень начали болеть и умирать скот и домашняя птица. Эпидемия, неизвестной болезни, говоря современным языком. Люди кинулись за помощью. Кто в табор, а кто, по старой памяти, к Григорию. Но не помог никто. Цыгане просто не сумели — их заговоры оказались бессильны против напасти. А Григорий ответил коротко и ясно: мор наслали цыгане из-за своей подлой цыганской натуры, и до тех пор, пока они живы, падёж скота и птицы не остановить. Вот и думайте, люди добрые, что делать. В общем, одному он это в уши напел, второму, третьему, десятому… А скот и птица продолжают умирать, и если дальше так пойдёт, то не останется скоро в Корчёве и окрестных сёлах ни коровы, ни гуся, ни курицы, ни лошадёнки. А тут ещё стреноженным цыганским коням кто-то ночью путы перерезал, и те потравили крестьянские посевы. Не все, но много. Это было последней каплей. Мужики взялись за вилы и пошли чинить расправу. И учинили. Перекололи всех — от стариков до малых детей. Да так и бросили непогребёнными. Три дня и три ночи пролежал мёртвый табор на лесной опушке. А на четвёртую ночь ожил, поднялся и ушёл. Так и странствует он с тех пор по матушке Руси, ждёт, когда встретится ему добрая христианская душа и согласится похоронить, как положено, неупокоенные цыганские кости. Да что-то пока не встречалось таковой. Вот они, Андрей да Симай, — первые, кто хотя бы не испугался, не убежал, выслушал.
Глава 20
— Что же это получается? — вопросил Симай, когда Лила закончила рассказ. — Какой-то колдун Григорий обладает такой силой, что сумел не только целый табор цыганский умертвить без упокоения, да ещё потом и в будущее уйти… На сколько лет? — Он повернулся к Сыскарю.
— Триста, — сказал Андрей. — Без малого. Он ещё и меня в своё прошлое забросил. Своё прошлое и ваше настоящее. Нет, что хотите со мной делайте, не понимаю, как это возможно.
— Понять может лишь тот, кто знает, — сказал Баро. — Тебе, Андрей, не знать этого простительно. Но ты, кэрдо мулеса, чему удивляешься? Должен ведать, на что способен сильный колдун.
— Ведать-то ведаю, но о том, чтобы туда-сюда через время скакать… — Он покачал кудлатой головой. — Нет, не слышал раньше. Разве что в сказках.
— А сказки, по-твоему, откуда берутся? — вопросил Баро.
— Ну да, — неуверенно произнёс Сыскарь. — По-вашему, стоит верить в сказки? Эдак точно можно умом повредиться.
— Ты, человек из будущего, сидишь здесь, перед ожившим мертвецом, и говоришь, что не веришь в сказки? — засмеялся старый цыган. — Забавно.
— В прошлое человека отправить трудно, но можно, — сказала Лила. — Сама не пробовала, но… — она посмотрела на Сыскаря. — Можешь рассказать, как ты сюда попал? Я догадываюсь, но хочу точно знать.
— Только недолго, — попросил Симай. — У нас ещё дело.
— Если к вампиру, который здесь по-соседству обосновался, то зря, — сказал Баро. — Нет его. Улетел, мы видели.
— Куда? — хором воскликнули Симай и Сыскарь.
— И когда? — добавил Сыскарь.
— Да кто ж его знает, куда. Примерно туда, на закат, — старый цыган показал рукой в сторону поместья князя Долгорукого. — А когда…
— Перед самым вашим приходом, — сообщила Лила. — Не кори себя, кэрдо мулеса. Он низко летел, над самым лесом, в стороне от вашего пути. Вы его заметить никак не могли. И раньше прийти тоже не могли. Ты всё верно рассчитал. Но знать, что он вылетит почти сразу, как сядет солнце, не мог.
— Знать не мог. Мог предположить. — Симай поднялся на ноги, огляделся непроизвольно. — Беда, Андрюха. Ну как он и впрямь к Дарье Сергеевне на свидание отправился? Мы с тобой здесь, а он уже там. Проклятье! — Он с размаху врезал кулаком левой руки по ладони правой. — Что же делать…
— Быстро возвращаемся, — предложил Сыскарь, тоже поднимаясь на ноги. — Бегом до лошадей и — в галоп.
— Лошадей-то уже дворня Харитонова забрала наверняка. — В голосе Симая слышалась неподдельное отчаяние. — Всё по уговору. А ногами до усадьбы… Не поспеем, Андрюха. Никак не поспеем. Плакали наши денежки. И Дарью жалко. Пропала девка, считай. Эх, как же я так промахнулся! Надо было не сюда переть, а на месте засаду ладить.
— Ежели б ты, Симай Удача, сюда не пришёл, меня б не встретил, — сказала Лила низким голосом.
Вот это да, подумал Сыскарь. Мёртвая кадрит живого, хоть и рождённого от мертвеца. Такое не каждый день увидишь. В смысле, не каждую ночь. На что она рассчитывает? Или это настолько присуще женской натуре, что уже не важно — живая она, натура эта самая, или не очень…
Симай посмотрел на молодую цыганку совершенно безумным взором и шумно сглотнул.
— Ты, Лила, того… — сказал Баро. — Полегче. А ты, Симай, не теряй голову. Мы поможем, раз уж так всё сложилось. Правильно Лила сказала. Это судьба. Не просто так вы нас встретили. А мы — вас.
Он поднялся с земли вслед за Симаем и Сыскарём, заложил в рот кольцо, сооружённое из большого и указательного пальцев, и свистнул. Как будто рассёк злым гигантским бичом ночную тишину. Раз и ещё раз.
— Ого, — сказал Сыскарь, ковыряя пальцем в ухе. — Соловей-разбойник отдыхает.
— ?
— Хочу сказать, умер бы от зависти Соловей-разбойник.
— Так он и умер, — пожал плечами Баро, и Сыскарь не стал уточнять, что хотел сказать этим старый цыган.
Два сгустка мрака нарисовались на другом берегу, в мгновение ока перемахнули реку, приблизились и замерли в трёх шагах, превратившись в двух вороных коней. Взнузданных и осёдланных.
Та-дам-та-та-дам — там, — коротко простучали копыта, и вслед за этим раздалось тихое ржание.
Вот это да, подумал Сыскарь, звук, что ли, обогнали или просто восприятие глючит?
— Ох, красавцы! — выдохнул Симай. — Душу можно заложить за таких коней!
— Ты, кэрдо мулеса, слова осторожней роняй, — посоветовал Баро. — Особенно ночью да в мёртвом таборе. Неровен час услышит лукавый, поймает на слове и — пиши пропало. Но кони эти особые, верно. Вмиг домчат, куда надо и сами обратно привезут. Одно только прошу — успейте до третьих петухов вернуться. Чтобы с нами договор заключить, как полагается. Кровью скреплённый.
— Вернёмся, — пообещал Симай, неотрывно глядя на Лилу. — Обещаю.
