Пулеметчик Федя (СИ) - Смолин Павел

— А пока не догнал?

— А пока не догнал — вот. — Я показал на воронки. — Немец платит, мы учимся. Расход его, опыт наш.

Вечером он вызвал меня со схемой. Схему он перечертил сам, тушью, красиво: Изба значилась основной, Баня и Сельсовет — запасными номер один и два, Клуб — ложной, и всё это вместе называлось «система огня пулемётного взвода», и под системой стояла его подпись. Сани в тот же день вернулись из обоза с формулировкой «установка санная для манёвра огневыми средствами, изготовлена силами роты» — и по бумаге выходило, что изготовила их рота под руководством командования. То есть как бы уже немножко он.

Я не спорил. Опыт — как имущество: у кого бумага, тот и автор. А имущество всегда штаб переживёт. Лишь бы ездило.

— Одного не пойму, сержант, — сказал капитан, отдавая мне копию схемы. — Вы же знали, что её накроют. Знали — и строили.

— Знал, товарищ капитан. И строил.

— Зачем?

— Затем, что спорить с наставлением словами всякий может. А поле спорит воронками. Против воронок приёма нет.

— Где вы этому учились?

— В поле, товарищ капитан. Оно преподаёт без выходных.

— В академии таких, как вы, не было, — сказал он, и я не разобрал, жалоба это или зачёт.

— Будут, товарищ капитан. Война — заведение с ускоренным выпуском.

А через день пришла бумага, против которой не работали мои.

Старшина связи полка объявился с утра — тот самый, длинный и желчный, — и по тому, как он вошёл, я сразу понял: что-то переменилось. В прошлый раз он входил брать. В этот раз он входил по праву.

— Сержант, — сказал он, и слово «сержант» у него прозвучало официально, со всем уважением человека, у которого в планшете козырь. — Приказ по полку. Ознакомьтесь.

Приказ был короткий и правильный: «О сборе трофейных средств связи для доукомплектования штатных линий». Во исполнение указаний комиссии — той самой, нашей, февральской, — опыт применения трофейных средств распространить, средства сосредоточить в полковой сети, внедрять поэтапно. Подпись — командир полка.

Он бил моим же оружием, и бил грамотно. Против акта работает акт. Против приказа акт не работает: акт объясняет, откуда вещь взялась, а приказ говорит, куда ей идти, и второе всегда старше.

— Пилипчук, — позвал я.

Пилипчук пришёл, взял приказ, прочитал. Посмотрел подпись, число, входящий номер — всё как он умел, на просвет. Потом собрал свои бумаги — все, какие держал наготове, всю нашу телефонную оборону, — подровнял стопку и убрал в сумку. Молча. Я первый раз видел, чтобы Пилипчук складывал бумаги молча, и было в этом что-то от спуска флага.

— По описи, — только и сказал он.

— По описи, — согласился старшина связи. — Как положено.

Забирали вежливо. Старшина с бойцом ходили по хозяйству, как по чужому дому на поминках, — тихо, ничего не задевая. Аппарат с лёжек. Аппарат с чердака — Калужский снял трубку с гвоздя и подал сам; рука у него была писарская, аккуратная, а лицо — никакое. Кухонную нитку старшина отцепил лично, и на том конце что-то коротко квакнуло: Степаныч попрощался с ведомством.

Гусь провожал вынос по всей форме — орал на бойца с мешком от крыльца до ворот, и боец, надо отдать ему должное, шага не ускорил, только мешок перехватил повыше.

Дошли до колодки. Старшина взял её, повертел: гнёзда, контакты из гильз, всё подогнано, направления подписаны выжженным — «кухня», «чердак», «лёжки», «ручей».

— Кто делал?

Гринюк строгал у печки и головы не поднял.

— Столярная работа, — сказал Пилипчук. — По описи: колодка соединительная, одна штука.

— Хорошая работа, — сказал старшина связи, и в опись легло: «колодка соединительная, работы столярной, одна».

Гринюк на «хорошую работу» не отозвался никак, но стружка у него пошла тоньше.

Последним с полки сняли аппарат под брезентом — ручьевой, с мёртвой линии. Старшина приподнял брезент, посмотрел на трофейный ободранный бок.

— Этот куда? Линия, докладывали, обрезана.

— Линия обрезана, — подтвердил я. — Аппарат живой.

По ручьевому я, признаться, скучал ещё с комбатова ножа — молча, про себя, как скучают по соседу, с которым всю зиму ругались через стенку. Теперь выносили и стенку.

Старшина опустил брезент обратно и так и понёс — накрытым, как выносят клетку со спящей птицей. Расписался в описи, козырнул и в дверях всё-таки не удержался:

— Внедряем, сержант. Поэтапно. Как комиссия велела.

— Внедряйте, — сказал я. — Только кухню в сеть включите. Проверено: без кухни связь работает, но не живёт.

Он не ответил. Но я видел — записал. Не в блокнот. В себя.

В жилье стало тихо.

Поняли это не сразу — к вечеру. Колодка не щёлкала. Никто не крутил ручку, не говорил «Пулемётчик Федя у аппарата», кухня не перезванивала насчёт бачка. На столе, где стоял аппарат, осталось светлое пятно и четыре вмятинки от ножек, и по вмятинкам было видно: стоял он прочно и собирался стоять долго.

Степаныч пришёл затемно — сам, пешком, с котелком, — и с порога было ясно, что пришёл он не кашу принести, а по личному делу.

— Отвык я ногами-то, — пожаловался он, ставя котелок. — Иду и думаю: чего иду? Крутнул бы ручку — и весь разговор. Быстро портит человека цивилизация, Федя. Я при трубке три месяца прожил, а отвыкать буду до Берлина.

— Дойдём до Берлина — там телефоны в каждом доме. Выберешь себе с золотой ручкой.

— Мне с золотой не надо. Мне чтоб ты на том конце был, — сурово сказал Степаныч, забрал пустой бачок и ушёл, скрипя валенками, обратно в свою лишенную проводных средств связи эпоху.

Расчёт сидел по местам. Калужский переписывал опись набело — из неё разом выбыло столько строк, что опись похудела, как после ранения. Клюев смазывал то, что смазки не просило. Гринюк строгал.

— Ну и чего теперь, — сказал я ему, потому что эта реплика в расчёте по наследству моя, и стал ждать ответную.

Гринюк посмотрел на нож. На стружку. На светлое пятно посреди стола.

И промолчал.

Вот это было хуже всего. «Будет» он не сказал — первый раз за всю нашу с ним войну.

Зато поднялся Шилов. Надел ушанку, затянул ремень — обстоятельно, как в дорогу.

— Ты куда на ночь глядя?

— Посмотреть.

— Чего посмотреть?

— Где-то что-то должно быть, — сказал Шилов и вышел в темноту.

Что именно должно быть, он не уточнил, а я не стал спрашивать: слово «должно быть» у Шилова работало надёжнее полковых приказов. Я только велел Калужскому не убирать далеко чернильницу и оставить в новой описи чистую строку.

Чистая строка в описи — это, если разобраться, и есть надежда в её армейском виде.

Глава 23

Шилов вернулся на рассвете, и вернулся не один.

Я вышел на крыльцо по часовому делу — проверить пост — и увидел их обоих у входа. Шилов стоял. Рядом с ним, у левой ноги, сидела собака. Овчарка, немецкая, тощая, с подпалинами, с ушами торчком. Сидела она не как сидят приблудные — боком, с готовностью удрать, — а как сидят по команде: прямо, подобрав хвост, глядя перед собой. Служебная посадка. Такую не нагуляешь, такой учат.

— Это что? — спросил я.

— Связь, — сказал Шилов. — Беспроводная.

Я спустился с крыльца. Собака повела глазом на меня, потом на Шилова — спросила разрешения — и осталась сидеть. На шее у неё был ошейник, широкий, добротный, с клеймом, а на ошейнике — жестяной цилиндрик с крышкой на резьбе. Я такие видел: капсула для донесений. У немцев собачья связь стояла при узлах, по штату.

— Где взял?

— Она сама. — Шилов был серьёзен, как на докладе. — Я только объяснил, куда идти.

— Четыре километра объяснял?

— Пять. Она при станции жила, в развалинах. Ихняя, с узла связи. Часть снялась, а её то ли забыли, то ли не поймали. Она умная, в руки не шла.

— А к тебе пошла.

— А я не ловил. Я рядом шёл.

Собака сидела и слушала наш разговор с видом дежурного, при котором обсуждают чужую смену. Я присел, отвинтил крышку капсулы. Внутри, свёрнутая трубочкой, лежала записка — карандаш, немецкие буквы, косой почерк, две строки. Последнее донесение, которое она не донесла. Или донесла, да некому стало принимать.