– Это в каком смысле?
– Это в таком смысле, что цел останешься, – осклабился «цветастый». – При руках, ногах и прочем.
– А если нет? – поинтересовался Егор.
– Ну, тогда тебе ни тачки не видать, ни здоровья, – погрустнел «цветастый» и неожиданно захохотал во всю пасть.
Из пасти густо несло пивом, луком и жвачкой «дирол без сахара».
Егор вытянул из нагрудного кармана сигарету, нарочито медленно закурил и врастяжку осведомился:
– Вообще-то, братва, хотелось бы узнать, с кем я имею дело? А то ведь как-то, согласитесь, неправильно получается: вы меня знаете, а я вас нет.
– Это легко, – согласилась противостоящая сторона. – Боря меня зовут. Боря Богатяновский. Спроси, если есть у кого.
– Да найдётся, – заставил себя непринуждённо усмехнуться Егор. Усмешка, правда, вышла несколько кривоватой, – о Боре Богатяновском он слышал, и слухи эти приятными было назвать никак нельзя.
– Вот и спроси. А потом подумай. Сроку тебе на думанье – два дня. А чтоб думалось лучше и быстрее… – Богатяновский неожиданно шагнул вперёд и с коротким замахом нанёс Егору удар снизу в солнечное сплетение.
После такого удара, если, разумеется, он проходит, человек сгибается пополам, падает и некоторое время думает, что вот прямо сейчас умрёт, потому что ему совершенно нечем дышать и очень-очень больно.
Это если удар проходит.
Этот удар не прошёл.
Егор совершенно автоматически сделал четверть шага назад (слава Богу, что стоял не вплотную к машине) и успел подставить локоть.
– …твою мать! – взвыл Боря Богатяновский, хватаясь левой рукой за правую, – судя по всему, он выбил себе палец.
Борины «нукеры» недоуменно уставились на вожака. На их памяти подобного никогда не случилось: буквально в пятницу шеф получил по яйцам от какой-то совершенно незнакомой девки, а сейчас – на тебе! – умудрился выбить (а может, и сломать!) палец о локоть этого долговязого лоха.
Егор, однако, дожидаться дальнейшего развития событий не стал. Действуя исключительно по наитию и вдохновению, он скользнул за руль, воткнул первую передачу и дал газ.
«Копейка» прыгнула с места вперёд, словно уличная кошка, подстерёгшая неосторожного голубя, и врубилась в правое переднее крыло Бориного «мерседеса».
Заскрежетал сминаемый металл. «Мерс» развернуло по оси, и Егор вырвался на оперативный простор под крики: «Стой!», «Гад!», «Урою!», «Падла!» и всякие другие разные громкие слова.
Он тут же свернул налево, потом направо, пропетлял по переулкам, не притормаживая (хрен с ними, с амортизаторами!) даже перед особо опасными колдобинами, которых тут традиционно хватало. Амортизаторы, впрочем, вели себя достойно, и скоро Егор выскочил к центру, пересёк Большую Садовую, повернул на Красноармейской… Погони, вроде, не было. Однако назревала насущная необходимость в немедленных и совершенно конкретных действиях, и Егор поехал к Володьке.
На его счастье друг оказался дома (редкий случай в понедельник!) – стоял себе в полуголом виде на балконе, неспешно курил и лениво оглядывал пустынную улицу.
Машину Егора, с вдребезги разбитыми фарами, изрядно помятым левым крылом, сорванной с защёлки и помятой же крышкой капота и вогнутой внутрь решёткой радиатора, он заметил сразу. Внимательно пригляделся, аккуратно затушил сигарету в пепельнице и пошёл вниз открывать.
– Холодного пивка? – полувопросительно предложил он, пропуская Егора в комнату.
– Всенепременно, – кивнул тот и рухнул в мягкое кресло.
Молча выпили по запотевшему бокалу холодного «Дона №3».
– Рассказывай, – потребовал Володька.
Егор коротко поведал о событиях последнего часа.
– У меня, конечно, найдутся люди, к которым можно обратиться по данному поводу, – раздумчиво сказал Володька, когда Егор закончил. – Но они, понимаешь, потом не отвяжутся. Помочь помогут, но соки все выпьют. Сам будешь не рад, что обратился. Можно ещё ментов попросить вмешаться. Есть у меня кое-какие связи…(Егор поморщился) Да, ты прав, это на самый крайний случай. Нам бы, блин, такого бандита найти, который бы с одной стороны имел достаточный авторитет, а с другой оставался приличным человеком. Только где ж такого взять…
– Э, погоди! – подскочил в кресле Егор. – У меня же именно такой и есть! Коля Тищенко! Король!
– Кто такой? – ревниво осведомился Володька. – Что-то я не слыхал.
– А, – махнул рукой Егор, – это было ещё до нашего с тобой знакомства. Мы с ним вместе работали. Точнее, я работал на него. При советской власти ещё дело было.
– Это как? – изумился Володька. – Ты был бандитом при советской власти?!
– Володя, как тебе не стыдно! Керамистом я был, как и сейчас. А Коля Тищенко, он же Король, тоже тогда был не бандитом, а, наоборот, художником, и мы с ним…
И Егор Хорунжий с удовольствием поведал своему другу Володьке Четвертакову историю художника Николая Тищенко.
В юности Коля активно занимался боксом у знаменитого ростовского тренера Ефима Школяра. Ефим, которого все его воспитанники за глаза ласково называли Фимой, успешно лепил из хулиганистых подростков с ростовских окраин, а также центровых, вполне приличных людей и настоящих мужчин. Очень многие, благодаря его стараниям и врождённому педагогическому таланту, не сели в семидесятых и начале восьмидесятых годов в тюрьму, а стали нормальными рабочими, инженерами, врачами, офицерами… разумеется, все они при этом оставались боксёрами, учениками и воспитанниками Фимы Школяра. Коля же Тищенко после восьмого класса пошёл учиться на художника в Ростовское художественное училище им. М. Грекова. При этом бокс не бросил, а даже наоборот к восемнадцати годам дорос до кандидата в мастера спорта. А позже и до мастера. Надо заметить, что был Коля мальчиком крупным, но поджарым, выступал в полутяжёлом весе и по манере ведения боя на ринге напоминал чем-то молодого Кассиуса Клея, позже назвавшегося Мухаммедом Али.
Одновременно с боксом, живописью, рисунком и ваянием занимался юный Коля Тищенко и некоторыми иными делами.
Был он родом из посёлка Александровка – окраинного рабочего района Ростова-на-Дону, и вырос в окружении редко трезвых представителей рабочего класса, а также разнокалиберного ворья и хулиганья. Он и сам слыл первым хулиганом. Своё право на достойную жизнь и уважение нужно было завоёвывать кулаками, и тут очень помог бокс, а также врождённая Колина стать и благоприобретённая смелость пополам с лихой ростовской бесшабашностью. В четырнадцать лет он начал обретать свой авторитет на пыльных летом и грязных осенью и весной улочках Александровки, и в шестнадцать только родители по-прежнему звали его Колей. Все остальные – Королём.
К нему шли со своими обидами, проблемами и предложениями со всего посёлка, и он, как истинный король, старался не оставлять без внимания никого из своих подданных.
Потом Король успешно окончил художественное училище, отслужил свои два года в десантных войсках, вернулся в родной Ростов и честно попытался стать профессиональным художником.
К тридцати семи годам ему удалось осуществить в шамоте [33] несколько довольно крупных проектов, сделать две-три мозаики на тему светлого социалистического сегодня и ещё более светлого коммунистического завтра, поучаствовать в выставках областного уровня. На самом деле становилось ясно, что большого художника из Коли не получится, и в первую очередь это становилось ясно ему самому. Очередной профессионал-ремесленник, не больше. Но Коля, как человек целеустремлённый и умеющий добиваться своего (не зря его прозвали Королём!), хотел стать членом Союза художников СССР и занятий монументально-прикладным искусством не бросал. Да и чем ему было ещё заниматься? Не на завод же, в самом деле, идти! А один хороший заказ на барельеф из шамота или, скажем, мозаику стоил в 80-е годы очень и очень неплохо. На эти деньги вполне можно было достойно жить.
Как раз в это время они и встретились: тридцатисемилетний Николай Тищенко по кличке Король и двадцатидвухлетний начинающий художник-керамист Егор Хорунжий…
