Экспансия (СИ) - "Кутрис"

Альв замолчал, вперив в меня ненавидящий взгляд, будто это я был виноват во всех его бедах. И всё же, если бы я не победил его на турнире, если бы не преподнёс его еретический алтарь, который принял в себя душу Тильмиро, в дар Крониду, то он сейчас был бы либо мертв, либо заточен в том алтаре. Или, если бы ему улыбнулась удача и он смог бы после меня победить еще пятерых противников, — был бы жив. Вот только в последнее совсем не верилось.

Но ответить я решил иначе:

— Я признал власть Кронида не из любви к нему, а потому что выбора у меня не было: либо он будет властвовать, либо падёт. А когда падёт бог, горе побеждённым. Горе всем, над кем он властвовал. Горе всему миру, который он собирал под своей дланью.

Я сделал короткую паузу, давая словам осесть в воздухе. Лаксиэль слушала неподвижно, её лицо было странно сосредоточено.

— Так что да, — продолжил я. — Делать всё, что от меня зависит, для усиления Олимпийца — это моя судьба, мой долг, мой единственный разумный путь в мире, где боги воюют, а Герои — лишь расходный материал в их бессмертных играх. Ты искал способ воскресить своего бога. Я ищу способ выжить и обеспечить выживание тем, кто от меня зависит, в мире, где победит мой бог. В этом и есть разница между нами, Тильмиро. Ты сражался за прошлое. Я сражаюсь за будущее. Впрочем, ты и сам присягнул нашему повелителю.

Слова повисли в тишине. Тильмиро смотрел на меня, и ненависть в его глазах постепенно сменялась чем-то иным, усталым и равнодушным.

Лаксиэль наконец пошевелилась.

— Он прав, — тихо сказала она, и её голос прозвучал удивительно чётко в гулком зале. — Алтаря нет. Наша миссия… провалилась. Оставаться здесь — значит ждать смерти от светлых или сойти с ума в этой каменной могиле.

Тильмиро не ответил. Он лишь отвернулся, уставившись в пустоту там, где должен был быть алтарь. Его спина, прямая и гордая ещё мгновение назад, теперь согнулась под невыносимой тяжестью, казалось, он постарел сразу на несколько десятилетий.

Помнится, Пелит как-то по случаю говорил о том, что великую печаль лучше всего заговорить тем, что волнует. Поэтому я решил отвлечь альва:

— А как вообще можно воскресить мёртвого бога?

Вопрос повис в воздухе, острый, как осколок стекла. Тильмиро обернулся так резко, что послышался хруст его позвонков. Лицо исказила гримаса, словно от физической пощёчины.

— Как видишь, — практически никак! — он выпалил это с такой горькой яростью, что слюна брызнула в полумрак.

— Но всё же? — я не отступал, делая шаг вперёд. В моём тоне звучала не праздная любознательность, а искренний интерес.

Тильмиро замер, его грудь тяжело вздымалась. Казалось, он боролся с желанием броситься на меня. Но вместо этого из его горла вырвался короткий, надрывный, почти истерический смешок.

— Да проще простого! — он закричал, и его голос, сорвавшись на визг, отдался в зале жутким многоголосым эхом. — Нужно всего лишь быть избранным Системой одним из первых! Стать «первым после бога»! Обрести её благословение, когда она только приходит в мир!

— И всё? — спросил я тише, но настойчивее.

— А как же! — Тильмиро уже не кричал, а говорил сквозь стиснутые зубы, и от этого его слова звучали ещё страшнее. — Потом — улучшаешь Филателию! Превращаешь её в Алтарь, посвящаешь его своему божеству, которому ещё помнишь молитвы! И находишь еще десятки тысяч таких же безумцев, готовых молиться пустоте! Готовых отдать свои жизни, свои души, чтобы склеить осколки того, что рассыпалось в прах! И тогда, может быть, один шанс из миллиона… Тень воспрянет. Эхо обретёт голос. Прах забьётся сердцем.

Он тяжело сплюнул, глядя на меня исподлобья.

— И судя по всему, — медленно произнёс я, собирая в голове обрывки знаний, которые в своё время поведала Лаксиэль о своём мире, и то, что я видел сам в этих пыльных коридорах, — Тильмиро, ты явно ещё не родился в то время, когда Система пришла в твой мир. Это не тот путь, которым прошёл ты.

Ухмылка — кривая и безрадостная, как шрам, — прорезала лицо альва.

— О да, — прошипел он, и в его голосе звучала ирония. — Иначе и не скажешь. Но мне… повезло. После долгих лет поисков. Во время одной из миссий в сопредельной реальности… Мне удалось выследить местного жреца.

Тильмиро замолчал, его взгляд ушёл куда-то в прошлое, полное боли и крови.

— Я убил его. Не в честном бою, нет. Подкрался как вор и перерезал глотку, пока он молился над потухшим очагом. И завладел, — он сделал паузу, подбирая слова, — его священным оружием и малым алтарем.

В этот момент моё «Чувство правды», дремавшее на краю сознания, встрепенулось. Словно натянутая тетива, которую слегка коснулись. Тильмиро не лгал, во всяком случае, не полностью. Но явно умалчивал о деталях, о том, что именно он сделал, чтобы эта «удача» сработала. Он говорил «завладел», но за этим словом стояло нечто большее, чем просто грабёж. Было в его рассказе что-то липкое, тёмное, что он сам не решался вытащить на свет.

— Так значит, и в будущем удача тебе подвернется, — решил я поддержать союзника, хотя в глубине души понимал всю пустоту этих слов. — Но сейчас нам всё равно пора возвращаться.

Тильмиро резко шагнул вперёд. Казалось, сама тьма вокруг него сгустилась, заколебалась от ярости. В его глазах вспыхнуло нечто острое и ядовитое, давно копившееся и теперь вырвавшееся наружу.

— Удача? — он выдохнул слово с таким леденящим, пронизывающим презрением, что оно, казалось, повисло в воздухе кристалликами инея. — Ты называешь это удачей? Прирезать старика-жреца, который уже забыл, как выглядит лицо его бога? Украсть последние, остывающие обломки чужой веры, как шакал тащит с пожарища обгоревшие кости? Смотреть, как твои сородичи гибнут один за другим в этих проклятых тоннелях, а ты выживаешь только потому, что вовремя научился отступать и прятаться за чужими спинами? Это ты называешь удачей?

Он засмеялся — коротко, сухо, болезненно. Звук был похож на треск ломающейся под давлением кости.

— Тогда да, — прошипел он, продолжая, — мне чертовски везло. Каждый раз, когда нужно было сделать выбор между честью и грязью, между памятью и жизнью, удача мягко подталкивала меня в спину. Всегда в одну сторону. Туда, где пахнет кровью и предательством. И я шёл, потому что хотел жить, мечтал возродить Предвечную Тьму. Верил, что цель оправдывает средства. А теперь я здесь, с тобой. В могиле своих надежд. И мы обсуждаем, как мне снова «повезёт». Просто прекрасно.

— Мы возвращаемся. Твоего алтаря здесь больше нет. Нет твоей цели. Есть только камень, пыль и растущий с каждым мгновением шанс, что светлые найдут способ пробиться сюда.

Я сделал паузу, дав ему осмыслить сказанное.

— Ты можешь остаться здесь, — добавил я тихо. — Можешь искать знаки в стенах, пока не сойдёшь с ума или не умрёшь от жажды. Или можешь вернуться на Олимп, доложить о провале и жить дальше. Даже если эта жизнь кажется тебе бессмысленной. Мёртвые боги мщения не принимают. А живые… Живые боги ценят полезность больше скорби.

Тильмиро не ответил. Он стоял, опустив голову, его дыхание выравнивалось, становясь медленным и глубоким, будто он пытался втянуть в себя всю горечь этого места и переварить её. Когда он поднял взгляд, в его глазах не осталось ни огня ярости, ни блеска одержимости. Там лежала ровная, холодная, безжизненная зола. Пепел всего, во что он верил.

— Ладно.

И в эту секунду, как бы в подтверждение моих слов, где-то далеко-далеко, в самой толще камня под нами, раздался глухой, протяжный стон. Не голос, не рык — низкий и мощный звук, пробиравший до самого нутра. Он шёл снизу, наполняя пол зала неслышимой, но ощутимой вибрацией. Пыль на плитах заплясала мелкими, судорожными скачками.

«Воля ужаса» дёрнулась, словно в припадке, и на миг впилась в мой мозг ледяными когтями неминуемой гибели.

Лаксиэль, не проронив ни звука, сделала шаг назад, и её фигура растворилась. На полу осталось лишь чуть более светлое пятно, где секунду назад стояли её ноги, да лёгкое облачко осевшей пыли.