Лист с фамилиями складывался уже в шестнадцать долей и на сгибах был подклеен бумагой от немецких патронных пачек. Грачёв разгладил его на снарядном ящике, поправил очки и стал читать — вслух, по порядку, с самого верха. Так этот лист не читали никогда: из него всегда брали по одной фамилии, когда дописывали новую.
— Обухов Андрей Степанович, — начал Грачёв.
Отец шёл первым.
Митька, спохватившись, привстал было читать сам — чтец в отделении был он, — и Грачёв, не отрываясь, качнул головой: этот лист был его. Он читал ровно, канцелярски, без выражения, как Митька читал сводки, — и выходило как сводка, только с той стороны фронта, которой сводки не пишут. Соловьёв. Голубев. Зотов. Ушаков. Сафонов. Лаптев Николай. Гаврилов. Полещук. Пашка-большой — фамилия у него, оказывается, была, я слышал её второй раз в жизни. Пашка-маленький — и у этого была, детдомовская, казённая, на вырост. Черных, Лобов, Костин, Щербак, Гусев — пять фамилий, прозвучавших когда-то только над могилой и вот теперь второй раз. Приданный из третьей роты, которого Грачёв записал тогда с чужих слов. Клюев. Тюрин.
Тридцать одна фамилия. Он дочитал последнюю, подержал лист ещё секунду раскрытым — на нижнем сгибе оставалось чистое место, и все видели, сколько его там оставалось, — сложил по старым складкам и убрал.
Никто ничего не сказал. По такому не говорят — по такому наливают, а наливать было всеобщим решением отложено до первой стоянки за городской чертой: с высоты 102,0 уходить хмельными не хотел никто.
Митька посопел, повозился и попросил то, что просил уже дважды за войну:
— Витёк. А сыграй ту. Ну — ту самую. Которую тогда, в августе ещё, начал и бросил.
Гармонь лежала на самом дне сидора, под двумя науками. Я не стал делать вид, что не понял, про какую он.
— Рано, — сказал я.
— Так кончилось же? — Митька повёл рукой вокруг, на блиндаж, на тишину над всей Волгой. — Вон же. Кончилось.
— Здесь кончилось, — сказал я. — Она не про «здесь». Она про «совсем». Дойдём — сыграю. Целиком.
— А дойдём куда?
— А куда идём, туда и дойдём, — сказал за меня Кабаков. — Ты приказ слыхал? На запад. Запад, Митька, он длинный, но у него, как у всякой казённой вещи, есть конец. Дед-письмописец тебе адрес ещё в сентябре нарисовал: Берлин. Мне туда, между прочим, по банному делу. А командиру нашему, — он значительно поднял палец, — по личному. У него там, в Берлине, одна морда проживает. Директорская. Ей с сорок первого года обещано.
— Так то ж не в Берлине морда, — засмеялся Митька. — То ж в магазине…
— Дурак ты, — сказал Кабаков без обиды. — Морда — она где надо нас дождётся. Это дело верное.
Выходили девятого, утром, колонной по дороге, которой в этой степи ещё осенью не существовало.
Высота отдавала нас легко, по-хозяйски: она уже приняла новых постояльцев — тыловую команду, связистов, какое-то имущество под брезентом — и жила дальше своей жизнью узловой станции. У развилки, где дорога сваливалась с гребня в степь, Бартош на ходу вынул из-за пазухи свой лист, глянул — не разворачивая до конца, одним глазом, как смотрят на компас, — и убрал. Крестик, кружок, Смоленскъ. Между крестиком и кружком теперь лежала не бумага. Между ними лежала дорога, и мы по ней шли.
Грачёв, шагавший рядом, спросил вполголоса — так, чтобы слышал я один:
— От Смоленска до Берлина — сколько?
— Вёрст? Тысяча с лишним.
Он кивнул и какое-то время шёл молча, с тем своим лицом, с каким пересчитывал чужие чертежи.
— Дойдёт, — сказал он наконец про Бартоша. — Он дистанции не боится. Он боится, когда стоит.
Мы все теперь были такие, подумал я. Город полгода учил нас стоять — и выучил так, что стоять мы больше не могли.
На первом привале к нашему костру подсел чужой — молоденький, из мартовского призыва, ехавший с командой пополнения куда-то вслед за фронтом. Услышал, что мы отсюда, из города, с самого начала, — и загорелся рассказать нам про город. Про дом рассказать. Тот самый, знаменитый: как сержант с гарнизоном держал его шестьдесят дней, как немцы под конец ходили на него только за железные кресты, вне очереди, и как в подвале всё это время жили две девочки и коза, и коза давала молоко раненым.
— Коза, — повторил Кабаков с наслаждением. — Слыхал, Грачёв? Козу нам с тобой не докладывали.
— Так вы, может, и дом-то не видали, — снисходительно сказал парень. — Вы где стояли-то?
— Мы-то? — Кабаков огладил грудь. — Мы, сынок, в разных местах. Наше дело маленькое.
— Ну вот, — сказал парень с законной гордостью знающего человека. — А я вам говорю: было. Мне человек рассказывал, который сам почти видел.
Никто из нас не стал ничего уточнять. Слух ушёл в новый призыв, окреп, оброс козой и шёл теперь на запад своим ходом, отдельной боевой единицей, — и правильно: впереди было ещё пол-Европы народу, которому он был нужен. Знание живёт дольше человека. Про слух и говорить нечего.
Колонна втягивалась в степь. Позади, за спинами, оставался город — весь, целиком, от элеватора до Тракторного, со всеми его подвалами, стояками, крестами на стояках и одним швеллером на обратном скате, — и никто в колонне не оборачивался: насмотрелись на полгода вперёд и назад. Впереди была степь до горизонта, и за горизонтом ещё степь, и где-то за всей этой степью — Днепр, Смоленск бартошевский, чужая честная кладка Ерёмина, бани городов, взятых и невзятых, морда, которая дождётся, и та песня, которую я обещал сыграть целиком.
Дорогу эту я знал по своим учебникам — всю, до последнего города. Знал и молчал, как молчал здесь каждый день с августа. С этим знанием предстояло идти ещё долго, и нести его было тяжелее сидора, но сегодня, по хорошей дороге, под тихим небом, — можно.
У самого подножия, там, где дорога в последний раз подрезала старую водоносную тропу, нам встретились двое — из новых, тыловых, с коромыслами через плечо, гремя пустой тарой под воду. Второй нёс ведро. Мятое, оцинкованное, с заплатой на боку — вар и клёпка, работа, которую я узнал бы из тысячи.
Они прошли мимо колонны вниз, к Волге, о чём-то переговариваясь про своё, и ведро мерно поскрипывало дужкой в такт шагу — по тропе, по расписанию, на службе.
Мы шли на запад. Ведро оставалось здесь.
КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА.
Том 3: https://author.today/work/657499
