Ирга не застала битву. Она дошла до деревни позже, когда бой уже отхлынул от берега и поутих. Кто-то из душегубов, ослушавшись приказа, ворошил лари, теперь уже ничейные, выворачивал их узорчатое нутро, топтал бисерные пояса и выковыривал, как рыбьи глаза, монетки и камни, показавшиеся драгоценными. Те же, кто явился не наживы ради, а веселья для, вместе с командиром стерегли запертые на засов ворота в дом Первака. Могли, конечно, и так поджечь двор – пустить стрелу с промасленной тряпицей; могли и ворота вышибить, найдись бревно потолще. Но медлили, дожидаясь остальных, хозяйничающих в избах. Яровчане же – скулящие бабы, напуганные дети и мужики… те, кого не положили сразу – дрожали внутри и возносили молитву матушке Жабе. Авось убережёт!
Тот из разбойников, что носил меч богаче прочих и алый плащ с золотой пряжкой, стукнул рукоятью в ворота.
– Эй, староста! Что сидишь? Разве так хороший хозяин гостей встречает?
– Хорошему гостю хороший хозяин рад, – был ответ. Отвечала Шулла. – А тех, кто оружным явился, старая жаба сама со спины стряхнёт!
– Да, староста, – разочарованно протянул разбойник. Он носил имя Пан. – Передали мне, что в твоём доме баба верховодит, да не хотел я верить.
Петро зашептал что-то на ухо командиру, тот деловито кивнул.
– Вот что. Сроку вам до рассвета. Либо ворота откроете да встретите нас достойно, либо, уж не обессудь, гости сами войдут да возьмут, что пожелают. – И добавил вполголоса, чтобы только свои слышали: – Хотя что так, что эдак, головы не сносишь.
Разбойники захохотали, а в ответ на их смех из-за ворот донёсся плач Соколка.
Вот что увидала Ирга.
Но увидала всё это колдовка странно: не своими, а глазами десятков гибких и быстрых существ, замерших в траве, спрятавшихся в сырых тенях – змеиными глазами. А гадюк в Гадючьем яре жило немало… Лишь благодаря им, тихим и внимательным, пересекла она деревню, ни разу не попавшись чужакам, и добралась до старостиного двора. Подкралась с той стороны, где стоял глухой тын, подпёртый трясиной. Здесь, дабы добыча не утекла, тоже устроились двое – мужики рослые, крепкие, но скучающие. Командира они побаивались и приказам его следовали, но всего больше жалели, что не делят добро с товарищами вместе, а мокнут здесь, лишённые развлечений. Что же, колдовка не так давно четверых положила. Уж с двумя как-нибудь справится.
Она вышла из темноты, не таясь. Улыбнулась одному, после другому.
– Добры молодцы! Пожалейте девку неразумную! – взмолилась она, потянув с плеча рукав. – Не хочу гибнуть с остальными вместе! Отпустите меня, что хотите в уплату требуйте!
Мужикам бы поднять шум да отвести рыжуху к Пану. Но командир был строг, а друзья повеселились куда как лучше, чем братья Нару и Лынок. Разве можно себя не побаловать?
Лынок, высокий, гладко выбритый, мог бы показаться Ирге красивым, не встреть она его в такой час. Брат его был приземистее и грубее, словно из теста слепленный, но смотрел так же – влажно и голодно.
– А ты, девка, никак заплутала? Твои все, вон, у старостиной жены под юбкой прячутся. – прыснул Лынок. – Не успела?
– Да она нас увидала и решила задержаться! – подхватил Нару.
– Вольно вам шутить, добры молодцы, – попеняла Ирга. – Не хочу я умирать со всеми вместе… Не губите, молю! Отпустите меня по болоту прочь, а уж я вас отблагодарю!
Рубаха скользнула вниз, обнажая грудь, у мужиков ум за разум зашёл – все мысли перепутались да закипели вместе с кровью.
– Пан услышит – головы нам снимет! – прошипел Нару.
– А мы тихохонько! – ответил Лынок, скидывая телогрею и стеля её на мокрую землю. – Мы же тихохонько, верно, девка?
Ирга потупилась. Тут бы смущённо зарумяниться, но от злости рыжуха вечно бледнела… Она ответила:
– Как прикажите, добры молодцы… Только не губите…
Лынок приглашающе похлопал по телогрее, и Ирга подошла, опустилась меж мужчинами. Грудь её, мягкая, высокая, белела во мраке. Хоть и боялся больше брата, а первым полез целоваться Нару. Грубо и больно смял девкино бедро, поспешил задрать юбку. Ирга распахнула рот, позволяя целовать себя глубже…
Не зря волхва гнала колдовку из тёмного беспамятства, где в единое целое соединились разумы всех змей на острове. Страшным было то место, пропитанным животным неистовством. Но всё ж, побывав в нём, Ирга унесла с собою знания, каковые старуха стремилась от неё скрыть. Колдовка подозвала звериное нутро, как осторожного кота, впустила в свою голову… и ощутила, как человечьи зубы сменяются пропитанными ядом змеиными.
– Ай! Кусается, курва! – пожаловался Нару.
– Это я случайно! – оправдалась девка и сама кинулась целовать второго брата.
Ох и быстр яд змеевицы! Прежде, чем Лынок завершил поцелуй, Нару свалился. Ни единого звука не издал, а на губах, измазанных ядовитой белёсой пеной, навсегда застыла улыбка. Лынок рванулся… Но яд, бегущий по жилам, не остановить. Он лёг рядом с братом. Так и остался с бесстыдно приспущенными портками. Найдут товарищи – на смех подымут и не станут оплакивать.
Подкопав брёвнышко частокола, во двор Ирга скользнула ужом. А уж как плакала, как обнимала брата, как баюкала Соколка и целовала Звенигласку, радуясь, что семья уцелела, того не стала бы рассказывать никому. Но рассвет близок, а с ним вместе приближалась битва, что яровчанам было не пережить. Ирга спросила:
– Где Змеелов?
Вас прошипел:
– Ему в болоте гнить самое место…
– Ты его?!..
– Куда мне… – Вас махнул рукой. – Стоило бы там и утопить, когда я увидал, как он тебя… – Брат понизил голос. – Я, как тебя там с хвостом разглядел, ополоумел… А после – раз! – и нет тебя… Думал, убью супостата…
– Так что же, убил?!
– Да дурак я сердобольный! Морду набил и сюда приволок. Судить. Сказал нашим, что он тебя… Только про хвост умолчал. Что же это выходит, Ирга, – Василёк крепко обнял сестру и прошептал: – Костыля в самом деле ты в Тень отправила?
В другое время Василёк куда как больше гневился бы на сестру. Но нынче, сам отведав вражеской крови в битве, едва на ногах стоя, он разве что дивиться мог, да и то самую малость. Быть может, Костыль вовремя утёк в Тень – не застал злодейства, настигшего Гадючий яр.
– Не я. Но Змеелов того не знал. Так где он?
Василёк перевёл дух и украдкой смахнул каплю пота, выступившую на виске. Всё ж сестра не убийца! Счастье, что не знал про пожар и сторожей…
– Да в пристройке… Мы ему маленько кости помяли. Уж не знаю, жив ли. Да и на что он тебе сдался?
– А на то, – Ирга отстранилась и скрестила руки на груди, – что, если кто нас от душегубов и избавит, то только он. Так что молись жабе, Вас, чтоб вы ему не всё нутро отбили!
***
Маленько Ирга всё же слукавила. А впрочем, лукавство, как видно, было у неё в крови – от отца. В самом деле, кто лучше сможет избавиться от разбойников, чем колдун, привыкший драться и охотиться, знающий, по его же словам, как любую беду отвадить? Но того больше Ирге хотелось поговорить со Змееловом. Станет ли убежать его, что колдун ошибся и зазря едва не погубил кукушонка? Навряд. Ведь Змеелов оказался прав: после четырёх убитых пришли ещё двое. Значит, будут и следующие. Хотелось иного: взглянуть в его глаза – слепой и зрячий – и молвить…
Ирга помялась на пороге пристройки. В прошлый раз, когда она вошла сюда, четверо купцов отправились на тот свет. А и поделом! Нынче же она шла не забирать жизни, а спасать.
Колдовка толкнула дверь.
Он висел у стены. Верёвка, одним концом закинутая на балку под потолком, вторым врезалась в его запястья до чёрных синяков, но Змеелову не было до того дела. Он не искал удобного положения, не пытался встать или хоть маленько уменьшить боль. Он будто нарочно множил её, поднимая низко опущенную голову для того лишь, чтобы удариться затылком о дерево. Найдись силы – проломил бы череп. Но сил у Змеелова уже не было. Ни колдовских, ни каких-либо ещё. Он висел у стены так, словно не суда ожидал и не казни даже. Ожидал он лишь смерти.
