А вот спал я там по десять часов и просыпался не от лица, а оттого, что затекала рука.
В кабину я лез, как в чужую. А она была та же — та же теснота, та же царапина на приборной доске, тот же дух бензина и нагретой кожи. Я посидел, огладил ручку, поводил ногами по педалям.
Мотор схватился со второго раза. Я вырулил, постоял на полосе, дал газ.
Оторвался чисто, а дальше повёл машину на ощупь: недобирал, перебирал, ловил горизонт заново, как курсант на вывозных. Левый глаз косил, и мир слегка плыл, терял глубину — не так, как в тот день над бугром, когда левого не было вовсе, а всё же плыл.
Первый круг я нарезал осторожно, как салага, и злился на себя за эту осторожность. К третьему тело вспомнило, и я перестал думать руками.
Небо было пустое, без немца и без своих. Я поднялся выше, чем велено, качнул с крыла на крыло, свалил в вираж — пробный, не крутой. Земля косо ушла вниз, встала боком, вернулась.
Потом нашёл внизу одинокую скирду и стал заходить на неё, как на цель. Вот тут и вылезло.
Кольцо прицела я видел прекрасно. А расстояние до скирды — не видел. Раньше оно само ложилось в голову, теперь же я всё недобирал: казалось, вот она, а тянуть было ещё и ещё. На третьем заходе сообразил считать иначе: не глазом мерить, а по тому, как скирда растёт в кольце. Влезла целиком — далеко. Распёрла кольцо — бей. Арифметика для дураков, зато глазу верить не надо.
Сел я с третьего захода, чисто, на три точки. Зарулил.
Кондрат лез на крыло раньше, чем винт встал.
— Ну?
— Летает.
— А ты?
— И я. — Я стянул шлемофон, и мокрые волосы сразу схватило ветром. — Косит левый. Приноровлюсь.
Про скирду я рассказал ему на земле. Кондрат выслушал, поскрёб щетину.
— А ежели он боком пойдёт? В кольцо-то как впишешь, коли размах не тот?
— По длине буду. — Я подумал. — У «худого» длина с размахом почти вровень. Соврёт, да не сильно.
— На войне всё врёт. — Он полез в кабину с отвёрткой и оттуда, глухо: — Прицел подниму на палец, чтоб голову не тянул. Хирург твой руку лёгкую имел, что глаз сберёг. Криво зашил, а сберёг.
К оружейникам я зашёл сам, без дела. Клава набивала ленту, и патроны шли у неё сквозь пальцы, как семечки. На щеке у неё с того налёта осталась своя метка, короткая и стянутая.
— Гляди-ка, — она подняла голову. — Меченый вернулся. Теперь нас двое. Держи ленту-то, чего стоишь.
Мы набили две коробки, и всё это время она костерила старшину, который третью неделю не даёт ветоши.
К вечеру собрались у крайнего капонира. Ерёма прилип ко мне ещё с утра и к темноте не отставал. На лицо моё он в первый час поглядывал украдкой, а потом обвык.
— Больно было? — спросил он тихо, когда сели.
— Больно.
— А зашивали — терпел?
— Куда деваться.
Он помолчал, поскрёб затылок и выпалил, будто в воду головой:
— А тебе идёт.
— Чего мне идёт?
— Ну это. — Он повёл рукой у своего лица. — Рубец. Ты раньше гладкий был, а теперь — как из кино. Девки на такое падкие, я читал.
— Много ты про девок читал.
— Я в Куйбышев пишу, — важно ответил он и покраснел до ушей. — Мне Валя отписала, спрашивает, живой ли ты. Я ей рассказал, как ты «раму» снял.
— Про меня-то зачем.
— А чтоб видала, с какими людьми служу. — Он полез в карман, достал сложенный вчетверо листок, подержал и убрал обратно. — Я ей стих переписал. Помнишь, ты давал — «жди меня». Она пишет, до слёз пробрало. Спрашивает, кто сочинил. Я говорю — Симонов, поэт, из газеты.
— Правильно говоришь.
— А ещё «Землянку» переписал, только слова подзабыл. У Лукина сверялся, а он тоже не все помнит, спорили. — Ерёма фыркнул. — Он говорит: «до тебя мне дойти нелегко». А я помню — «доползти». Как правильно?
— «Дойти», — я вспомнил, как мать напевала это на кухне, не глядя ни на кого, за посудой. — «А до смерти четыре шага».
— Во! Я ж ему говорил. Перепишу заново.
Я полез в карман и достал пластину. Оргстекло было с чужого «мессера», подобранное ещё летом; гребёнку из него я точил урывками и всё бросал, а в медсанбате доточил — руки требовали дела. Вышло криво: зубья разной ширины, один выкрошился совсем.
— На. Отошлёшь своей.
Ерёма взял, повертел, посмотрел сквозь неё на закат.
— Это ж… — Он задохнулся. — Это ж покупное!
— Это ж кривое.
— Да ты гляди, как светится! — Гребёнку он держал двумя пальцами, на весу, боясь дышать. — Слышь, Сокол, а я скажу, что сам сделал?
— Скажи.
— Не, вру. Скажу, что товарищ подарил. Она про товарища и так уж знает.
Лукин, услыхав своё имя, подтянулся с гармонью и сел с краю. «Землянку» вести не стал — светло ещё, — повёл что-то тихое, без слов, для рук. Пальцы у него после ремонта были в масле по самые костяшки, и мехи он трогал осторожно, чтоб не запачкать.
Про новенького мне рассказал Кузьмин.
Он подсел позже, когда стемнело, кинул на землю чехол, лёг, закинув руки за голову.
— К нам пополнение, слыхал? Лётчик перевёлся, из-под Воронежа. В третье звено, к Захарычу.
— Что за лётчик?
— Воронов фамилия. Пётр. — Кузьмин зевнул во весь рот. — Молодой, а языкастый — страсть. Полдня всего у нас, а уж со всеми переговорил, всех обошёл, всем себя показал. Летал, говорит, славно. Сбитых имеет. Может, врёт, может, и нет.
Меня будто под ложечку ткнули.
Я лежал, глядел в звёзды и ждал, пока отпустит. Дурь, конечно. Вороновых по стране — что Ивановых: в каждой области по деревне, а в деревне полсотни. И Петров столько же, каждый третий Петро. Совпало — и совпало.
А мой в сорок втором ещё сапоги в училище топтал.
Это я знал твёрдо, потому что слышал сто раз. Отец на каждое девятое мая поднимался с рюмкой и говорил одно и то же, слово в слово, будто по бумажке: три года прадед провоевал, с сорок третьего, и Кубань, и Кубань, и опять Кубань. Про Кубань в семье помнили все — даже я, который старался не запоминать. И машина у него была не эта: «яки», отец говорил, «яки». А тут Дон, станица, «лагг». Время не то, и место не то. И род не тот: наши по той линии тамбовские, из-под Моршанска, а этот воронежский.
Спрашивать было не о чем и не у кого. Полезешь с расспросами — сам себя и объясняй потом, откуда интерес.
— Спишь, что ль? — Кузьмин повернул голову.
— Слушаю.
— Он тебя уже поминал, между прочим. Слыхал про самородка, который «раму» снял и с изрезанной мордой летает. Интересовался. — Кузьмин усмехнулся в темноте. — Языком поводил: поглядим, мол, на вашего героя. Так что готовься, тебя тут расписали.
Готовься. Я и не думал готовиться: мало ли новеньких, приходят, притираются, живут.
Жил он не рядом: третье звено стояло на дальнем конце станицы, за колодцем. В тот день я его так и не увидел, только услышал, чужими устами. К ночи забыл.
Наутро лётной погоды не дали: небо затянуло низко, сеялась морось. В такие дни работы больше, чем в лётные — чехлы, стоянки, ровики, дрова.
Дрова мы с Ерёмой пилили за хатами, у плетня. Пила досталась тупая и вязла в сыром тополе на каждом третьем движении.
— Тяни на себя, не дави! — сипел Ерёма. — Ты давишь, а надо тянуть!
— Я тяну.
— Ты давишь!
Мы пилили и переругивались. За две недели руки сдали крепко: к третьему чурбаку в плечах жгло, ладони налились. Ерёма был свеж как огурец и болтал без умолку — про соседа, который держал пчёл, трижды разорялся, а на четвёртый раз собрал столько мёду, что девать было некуда; про то, что после войны выучится на инженера, руки у него не для войны, а для машин — и тут же добавлял, что летать, конечно, тоже дело.
Сапоги у него к обеду промокли насквозь, и он сунулся сушить их к печке вплотную, как все делают.
— Отставь. — Я оттащил их за голенища. — Покоробит кожу, потом ногу собьёшь.
— А как? Не в мокрых же.
— Прокали на сковородке зерна и засыпь внутрь. Или песку сухого, коли зерна жалко. Изнутри вытянет и не сожжёт.
Зерна он не выпросил, а песок нашёл и к вечеру ходил в сухих, рассказывая всем, что это он придумал.
