Когда к посту вышли, стемнело. Дорогу камрады охраняли полевую, по которой, судя по их поведению, транспортные средства проезжали редко. Охрана давненько пороха на таком объекте не нюхала, а потому лениво себя вела, неспешно прохаживаясь взад-вперед от шлагбаума к доту, ну и дальше, метров на пятьдесят вдоль «колючки». Пока наблюдали, приметили, как из укрепленной пулеметной точки иногда выходил унтер, беззаботно окидывал взглядом подчиненных и, если не отдавал какой-либо приказ, то снова молчком скрывался внутри дота. Один раз выходила на перекур смена. За время наблюдения определили места, где караульные не могли видеть друг друга. Пора действовать.
— Громыко, — распорядился лейтенант, — перекрываешь выход из дота. Стрелять только в крайнем случае.
— Слушаюсь!
— Алик, твой правый, мой левый. В ножи берем на крайних точках.
— Понял, командир.
— Двинули.
К часовому подобраться — это целое искусство, но только не в этом случае. Нужно было выйти в место броска, а уж немец сам подойдет. Главное потом не сплоховать, не накосячить.
Сержант дождался, когда караульный встанет на «точку» и повернется к нему спиной. Оставив автомат в траве, приподнялся на руках, подобрав под себя правую ногу. Хотел ножом поработать, но передумал. Оттолкнувшись, метнулся к немцу, прихватив того за ремень автомата, воспользовался им как удавкой. Подергавшись, почти не сопротивляясь, немец затих. Отвалив на сторону труп, Мамедов отдышался, отметив в мыслях телесную конституцию убитого. Хлипкий дрищ попался, молодой, потому так быстро сдался. Что там у Козырева?
Козырев со своим подопечным тоже управился быстро, он без заморочек зарезал караульного ножом. Тело оттащил за кусты, там его и свалил. Теперь настала очередь унтера и остальной части смены. Проще всего забросить в приоткрытую дверь лимонку и добить выживших, но так ведь нашумишь. А дальше что?
Все размышления упредил наряд, вышедший сменить товарищей, отстоявших свое время. Все трое у самого входа «телились», ну и встретились, что называется, нос к носу.
— Бей!
Самое интересное, приказ выкрикнул Громыко. Старый перец не стал дожидаться, пока командир сориентируется, боковым ударом приклада «дегтяря» приложил ближайшего к нему немца по калгану, проложив себе дорогу вперед. Выпустив из рук пулемет, с короткого замаха пырнул клинком его напарника в грудь два раза, проделав это с неожиданной для его возраста быстротой. Пока Мамедов наблюдал на лице фашиста выпученные глаза и открытый рот с застрявшим в нем криком, пулеметчик, оттолкнув фрица с дороги, метнул нож в глубь освещенного лампочками дота. Внутри бункера что-то грохнулось, повалилось и… стихло.
— Все! — выдохнул Громыко.
Козырев просунулся внутрь. Алик удивленно подвел итог произошедшего:
— Ну, т-ты даешь, Кузьмич!
Появившийся лейтенант спустил всех с небес.
— Громыко, твою ма-ать! Ты же их всех!.. Ты же не дал «языка» взять! И что?.. На хрена мы этот дот пасли! А?
Сержант уже отдышался, поэтому спокойно ответил начальству:
— Что делать было, лейтенант?.. У унтера в руках уже пистолет был. Если б за ним живым полезли, он хоть кого, а достал.
— И что делать?
— Переоденемся в их форму, командир, заступим на смену, а там глядишь, какая-то рыбка в сеть и влезет. Вот ее и оприходуем.
Мамедов вновь подал голос:
— Н-ну, ты даешь, Кузьмич! А что, я «за»!
— Тьфу! — выразился и Козырев. — Мамедов, ну-ка пробегись по округе, обстановку разузнай.
— Есть!
— Громыко, переодеваемся, заступаем на пост…
Основное время спецгруппа проводила в засадах и поисковых мероприятиях. Лучшая группа в роте. Командовал ею лейтенант Хаген, армейский разведчик, но заместителем его был оперативник, знающий людей и обстановку на месте, унтер-офицер Лемке. В составе группы находился еще и фельдфебель Вальтер Краус, но он не командир, не заместитель, он человек особенный, в своем роде — аномальный. Поисковик. Единственный такой. Гм! Сразу и не объяснить, что в нем особенного. Им всем ставилась задача, в рамках которой они могли принимать решения самостоятельно по ходу событий. Радиообмен запрещен. Рация работала только на прием, и то в определенное время.
— Герр лейтенант, — радист Клабке, подняв голову от настроек аппаратуры, позвал офицера, — в эфире болтовня. На волне полевиков СД сплошная ругань. Армейцы оправдываются перед начальством за потери на каком-то посту. Русские растреляли автобус и сопровождение на лесной дороге в тридцать пятом квадрате. Организовывается прочесывание территории.
— Идиоты! Кого они в ночном лесу отловить пытаются? Уже б утра дождались. Не удивлюсь, если какая-то задница с большим погоном солдат под наши пулеметы выгонит.
— У нас время возможного выхода на связь подходит. Связываться с командиром роты будем?
— Нет. Сворачивайся. Лемке!
— Слушаю, командир.
— Снимай парней из засад, будем выходить к тридцать пятому квадрату. Пусть Краус побыстрей подойдет. Жду!
Егерям не было нужды плестись за спинами маршевого батальона, раскинувшего невод в ночном лесу.
Армейцы, проводя прочесывание, для профилактики стреляют на каждый подозрительный шорох, по густому кустарнику, по затененным местам, по лощинкам и овражкам, по всем тактически опасным для них местам даже без видимой цели. И этот прием себя оправдывает. А еще они движутся двумя цепями, не ближе пятидесяти метров одна от другой, но и не отдаляясь, в пределах прямой видимости. Если, конечно, полная луна, освещающая кроны деревьев и кустарник, может эту видимость предоставить хоть какой мерой. Тени пляшут то справа, то слева, то за спиной, нервируют и отвлекают. А стрельба что? Малый военный нюанс и сжигание патронов. Стрельбой не столько гарантируется качество прочесывания, сколько предотвращается опасность внезапного нападения сзади и сбоку. Тяжело окопникам, продвигаться приходится не только вдоль открытых мест и оврагов, но и поперёк. И когда одна цепь или группа преодолевает такое препятствие, другая — страхует на случаи внезапного нападения.
Группа вклинилась в развернутые порядки солдат. В этой бестолковой толкотне Краус разыскал для лейтенанта командира пехотинцев. О том, что цепи встанут на перекур ровно на пятнадцать минут и прекратят на это же время палить в белый свет, как в подброшенный пфенниг, быстро договорились. На лицах солдат удивление. Те, кто ближе всех находился к месту, через которое неощутимой, не слышной строчкой промелькнули, казалось, что бестелесные тени егерей, стали в ступор, забыв подкурить сигарету.
Р-раз! И перед солдатской цепью ночь, лес и тишина, нарушенная командой:
— Achtung! Bataillon! Weiter durchkämmen! Die vordere Kette… Marsh! Zweit… Mach dich bereit für die Bewegung! [51]
И уже в следующий миг тишины не стало…
* * *
Сверившись с картой, определил, что они в 36-м квадрате. Вернее на его окраине. Оно и хорошо, по лесному массиву им нужно стороной обойти 32-й и 34-й квадраты карты, и хочешь не хочешь, предстоит переться через болото. Иначе не успеть. Обозначенная гать, скорее всего, нанесена путем получения информации у кого-то из местных. По компасу взял направление. В лесу необычайная тишина, словно и войны нет. Только Калюжный, шедший за ним след в след, шаркая, нарушает гармонию. Учить его безполезно. Проверено, необучаем. Нет, так-то он мужик нормальный. Сильный, выносливый. Вон, немецкий MG.42, пулемет новый даже для большинства боевых частей вермахта, затрофеенный у егерей, взятый Тимофеем на ремень, кажется, этому громиле не доставляет особых неудобств. А ведь эта кочерыга тринадцать кило без снаряженных лент весит. Когда эта машинка к нему в руки попала, никак наиграться не мог. Понравился «Косторез», потому и «дегтярь» своему командиру с облегчением отдал. Оглянувшись, Каретников улыбнулся напарнику. Н-да! Встреть такого ночью в темной подворотне, от одного вида уписаешься. Мать-природа постаралась, придав… Запнулся в мыслях.
