— Восемьдесят процентов, — сказал я, прежде чем он спросил.
— Этого мало.
— Этого достаточно, — сказал я. — Для того, что сейчас нужно.
Он смотрел на меня.
— Что сейчас нужно?
— Разведка и засады, — сказал я. — Не рукопашная.
Он думал секунду.
— Хорошо, — сказал он. — Но если хирург говорит лечь — ты ляжешь.
— Хирург говорит не делать рывков.
— Ларин.
— Рудаков.
Он посмотрел на меня с тем выражением, которое означало: разговор окончен, ты выиграл, это меня не радует.
— Иди к людям, — сказал он. — Соскучились.
Огурцов не сказал ничего. Просто кивнул, как кивают при виде чего-то ожидаемого.
Петров пожал руку — левую, потому что правая ещё не вполне. Крепко.
— Товарищ лейтенант, — сказал он.
Я посмотрел на него.
— Ещё не лейтенант.
— Пока, — сказал Петров. — Скоро будет.
Это была не лесть — просто констатация. Петров за шесть месяцев научился говорить именно то, что думает, без обиняков. Я ценил это в нём особо.
Харченко поздоровался кивком — как всегда, без лишнего. Сидел и смазывал пулемёт. Это было нормально. Харченко разговаривал с пулемётом чаще, чем с людьми, и пулемёт от этого работал лучше.
Деревянко сказал:
— Хорошо, что вернулся. Рудаков без тебя нервничал.
— Рудаков не нервничает, — сказал я.
— Так все думают, — сказал Деревянко. — А я смотрю внимательно.
В тот же вечер меня вызвал капитан Воронов — не тот Воронов, который был начальником штаба у Рудакова, другой, командир отдельной роты прикрытия. Его я знал шапочно — видел несколько раз, говорили мало.
Этот Воронов был другого склада: спокойный, методичный, без показной жёсткости. Из тех командиров, которые делают дело тихо и не требуют, чтобы это замечали.
— Ларин, — сказал он. — Садись.
Я сел.
— Ты знаешь про Химки?
— Слышал, — сказал я.
— Немцы вышли к Химкам двадцать седьмого. Ближайшая точка к Москве за всю войну. Наши держат, но с трудом. — Он развернул карту. — Нас туда посылают. Завтра выдвигаемся.
— Задача?
— Прикрытие северного направления. Держать шоссе.
Я смотрел на карту. Химки — это не просто деревня у шоссе. Это символ. Если немцы закрепятся здесь — психологически это хуже любого тактического поражения.
— Понятно, — сказал я.
— У меня к тебе отдельная просьба, — сказал Воронов. — Разведка донесла: немцы поставили наблюдательный пункт на северной окраине. Оттуда корректируют артиллерию. Три дня назад накрыли наш штаб — случайно, повезло, что не было людей. Если оставить пункт — накроют снова, уже точнее.
— Снять?
— Снять, — сказал он. — Тихо. Без шума и без следов — чтобы не знали, куда перенести.
— Сколько там?
— По данным — трое, может четверо.
Я думал секунду.
— Когда?
— Послезавтра ночью. Завтра выдвигаемся, устраиваемся, на следующую ночь — работаете.
— Хорошо.
Воронов посмотрел на моё плечо.
— Сможешь?
— Смогу, — сказал я.
— Плечо?
— Мне нужна левая рука и голова, — сказал я. — Оба в порядке.
Он думал секунду. Потом кивнул.
— Людей бери кого хочешь. Не больше трёх.
— Двое хватит, — сказал я. — Петров.
— Петров — хорошо, — сказал Воронов. — Я слышал про него.
— Слышали от кого?
— От Рудакова. — Пауза. — И из документов Зуева. Там про него написано хорошо.
Я посмотрел на него.
— Вы читали блокноты Зуева?
— Часть, — сказал Воронов. — Мне передали выдержки. — Он смотрел на меня спокойно. — Зуев умел видеть людей. Это редкость.
— Редкость, — согласился я.
Химки встретили нас дымом и звуком канонады.
Не далёкой — той, которая уже рядом: слышен каждый выстрел, между выстрелом и разрывом считаешь секунды. Мы занимали позиции по северному шоссе в сумерках, быстро, без суеты.
Петров шёл рядом.
— Видели такое раньше? — спросил он, кивнув на горизонт, где что-то горело.
— Примерно, — сказал я.
— Это Москва горит?
— Подмосковье, — сказал я. — Москва не горит.
— Точно?
— Точно.
Он посмотрел на горящий горизонт. Что-то в его лице — не страх, сосредоточенность особого рода. Человек, который понимает важность момента.
— Хорошо, что вы вернулись, — сказал он.
— Хорошо, что ты справлялся без меня, — сказал я.
Он ничего не ответил. Только кивнул — коротко, по-взрослому.
Наблюдательный пункт мы нашли без труда.
Немцы выбрали место логично — жилой дом на северной окраине, второй этаж, окна смотрят на наши позиции. Хорошая видимость, хорошее укрытие, отход через двор в переулок.
Я смотрел на дом два часа — с разных точек, по очереди. Считал: свет в окне, движение, смена. Трое, как говорила разведка. Сменялись раз в три часа.
Петров лежал рядом на первом часу наблюдения — молчал, смотрел. На втором часу — я отправил его обойти квартал, посмотреть с других сторон. Вернулся через двадцать минут.
— Дверь с тыла, — доложил он. — Не заперта, или заперта слабо — петли старые, одна болтается. Окно на первом этаже с западной стороны — заколочено досками, но доски рассохлись.
— Часовой снаружи?
— Нет. Все трое внутри.
— Уверен?
— Обошёл трижды, — сказал он. — Следов снаружи нет свежих. В снегу — только один след, от двери к соседнему дому и обратно. Старый.
Хорошая разведка. Точная.
— Когда входим?
— В промежутке между сменой, — сказал я. — Свежая смена только устроилась, ещё не втянулась. Уставшая ушла. Окно внимания минимальное.
— Через сколько смена?
— Через час сорок, — сказал я.
Мы ждали.
Дверь с тыла пошла тихо — Петров был прав, петля держала слабо. Я придержал рукой, чтобы не скрипнула, открыл медленно.
Коридор. Лестница наверх. Свет из-под двери на втором этаже.
Я шёл первым. Mauser за плечом — в этой работе он был лишним весом, нужен был нож. Но правая рука не давала уверенности в ноже. Я взял немецкий пистолет — левой рукой, на близкой дистанции достаточно.
Петров — за мной, в трёх шагах.
Лестница не скрипела — старый дом, дерево рассохлось, но именно поэтому не скрипело — плотно.
Дверь на втором этаже.
За ней голоса — двое разговаривали. Третий молчал.
Я открыл дверь.
Следующие секунды — работа.
Трое, как и говорила разведка. Двое у окна с биноклем и картой, один у стены с термосом. Тот, что у стены, увидел меня первым — у него было больше угла обзора на дверь. Но лишнее мгновение — он не понял сразу.
Достаточно.
Петров работал чисто — так, как работает человек, у которого нет лишних движений. Я видел его краем глаза: точно, без колебаний.
Тишина.
Я осмотрел позицию. Хорошая оптика, немецкий полевой бинокль Zeiss — такой же, как у снайпера, которого снял осенью. Карта с отметками — наши позиции, координаты штаба, маршруты движения.
Я взял карту, бинокль. Документы у всех троих.
— Уходим, — сказал я.
Петров уже стоял у двери.
Воронов смотрел на карту — ту, что взяли с пункта.
Долго. Не спеша.
— Они знали про наш штаб, — сказал он.
— Знали, — согласился я. — Вот отметка — время, координаты, предполагаемый состав.
— Когда планировали накрыть?
— Судя по дате — два дня назад, — сказал я. — Опередили.
Воронов кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Теперь они не знают, откуда началось. Перенесут пункт — мы уже не там.
— Именно, — сказал я.
Он посмотрел на меня.
— Петров как работал?
— Хорошо, — сказал я. — Лучше, чем от него ожидали бы.
— Ты ожидал?
— Я — ожидал.
Воронов положил карту.
— Ларин, — сказал он.
— Да.
— Ты умеешь делать людей лучше, — сказал он. — Это не про тактику. Это про что-то другое.
Я смотрел на него.
— Они сами становятся лучше, — сказал я.
— С тобой, — сказал Воронов. — Это разница.
Я не нашёл, что ответить.
— Это важное качество, — продолжал он. — Для командира — важнее многих других. — Пауза. — Я напишу про это. Отдельно.
