Узнал он об этом почти сразу. «Товарищ старший лейтенант! — заорали снаружи. — Товарища капитана принесли! Гранатой накрыло! Принимайте срочно!»
Ларсенис даже не успел выпрыгнуть из перевязочной — Багиряна втащили в фургон, и через полминуты он уже лежал на столе. Ротный был весь в крови, однако состояние его оказалось не критическим. Он был в сознании, дышал сам, только глухо мычал от боли. Вик срочно вколол ему промедол и камфору. Пока с капитана стягивали штаны, Виктор вытянул пинцетом несколько мелких осколков из лица. Самый неприятный осколок засел в бедренной вене. Артерию, к частью, не задел, иначе Багирян мог бы и ноги лишиться, но крови вытекло достаточно. Ларсенис убрал осколок, пережал вену. Поставил капельницу с кровезаменителем.
— Ну как?.. — хрипло спросил Эдик, медленно оживая после двойной дозы промедола, «розового укола».
— Терпимо. На три сантиметра выше — и остался бы ты без мужского хрена. На пятнадцать сантиметров выше — и распороло бы кишечник. Опять без бронежилета воюешь, джигит хренов. А так — считай себя везунчиком, Эдик-джан. До госпиталя долетишь. Если вертушки будут.
— Будут… минут через десять уже… Там ведь этот… — Багирян показал пальцем в потолок. — Шишка… из Кабула… летит… Он вертушки обеспечил.
— А как у наших дела?
— Нормально… После того как от зверей отбились… легче дело пошло… С людьми воевать привычнее. Кончаем уже зачистку… жаль, я до конца не дошел. — Комроты, совсем уже порозовевший, встрепенулся. — А ты почему не на месте, старший лейтенант?
— А где же я?
— Я же тебе сказал: принимать пленных, осматривать!
— Знаешь, Эдик, мне не до пленных было. Наших бы успеть принять.
— Отставить… — просипел капитан. — Иди и найди мне Мохтата! Быстро!
— Ладно. — Виктор пожал плечами. — Так точно, товарищ капитан.
Он выпрыгнул из перевязочной и пошел к санпалатке. Действительно, ситуация изменилась — раненых перевязали, новые перестали поступать. Зато пленных моджахедов приносили и приводили одного за другим: убитых, подбитых, пришибленных и связанных, и даже практически здоровых, с поднятыми вверх лапами. Охраняло их два десятка солдат, потому что «духов» было уже с полсотни.
Виктор пошел вдоль вереницы лежащих душманов. Не то, не то… В самом конце ряда он остановился как вкопанный. Один из «духов», показавшийся ему трупом, вдруг разлепил веки и уставился на него мутным взглядом. Один его глаз был мутно-зеленым, второй — мутно-голубым. Козлиная бородка, сплющенный, как у боксера, нос. На вид — не старше тридцати лет.
Ларсенис оглянулся — никого из наших не было в пределах пяти метров. Виктор присел на корточки и тихо произнес на дари:
— Салам алейкум, шо.
— Валейкум ассалам, — еле слышно отозвался Мохтат. — Ты тот, кто меня ищет?
— Один из тех. Похоже, тебя ищут многие.
— Меня? Или что-то другое?
— Я ищу то, что ты хранишь на груди.
— Попробуй найди. — Мохтат усмехнулся, из угла рта его вытекла струйка крови. Выглядел он плохо: кисть левой руки оторвана и замотана грязной тряпкой, щека разорвана так, что через дыру видны зубы. Большая рваная рана на черепе, бритом наголо. Вряд он протянет долго.
— Я обыщу твои карманы, — сказал Вик. — Надеюсь, ты не против? Не попытаешься меня убить? Иначе мне придется прирезать тебя, а потом уже искать.
— У меня нет карманов, кяфир. Тем более не вздумай убить меня, пока не получишь того, что ищешь. Тогда твои усилия будут напрасны, шурави-табиб. Эту вещь нельзя отнять. В таком случае от нее не будет толка. Она сохранит волшебную силу, только если ее подарить.
— Почему ты говоришь мне это?
— Потому что хочу подарить…
— Подарить? Мне, врагу?
— На войне все враги… Друг другу, брат брату… — Мохтот-шо дернулся, зрачки его сузились, и Вик только сейчас вдруг осознал, насколько моджахеддину больно. — Ты — табиб. Ты — воин. Шелкопряд должен попасть в руки только лекарю-воину. Иначе он будет бесполезной игрушкой.
— У тебя начинается бред. Хочешь, я сделаю тебе укол, — предложил Виктор. — И боль уйдет.
— Не надо укола… Воин должен терпеть боль и умирать без страха. Воин ислама должен бояться только бесчестия.
— Где та вещь, про которую мы говорим? — спросил Виктор, нервно оглянувшись через плечо. Никто не обращал на него внимания — вдали раздался гул трех вертолетов и все смотрели на машины, приближающиеся по небу.
— Пообещай, что избавишь меня от бесчестия, и я отдам тебе шелкопряда.
— Как я это сделаю?
— Там летит великий воин, человек без сердца. — Мохтат поднял руку, пальцы его дрожали. — Если он найдет меня, то расчленит мое тело и не похоронит меня по обычаю ислама. Это бесчестие, и я не попаду в рай. Возьми шелкопряда и пообещай мне, что он не найдет меня. Тогда меня отдадут людям ислама вместе со всеми павшими и похоронят по верному обычаю, до заката.
— Обещаю.
— Ты знаешь, как это сделать?
— Знаю. Я все подготовил для этого.
— Я верю тебе, шурави-табиб, потому что ты воин и у тебя есть сердце. Подними мою рубаху.
Тело Мохтот-шо было тощим, с выпирающими ребрами. Его покрывало множество шрамов, багровых заживших надрезов в виде буквы П, положенной на бок. Больше всего шрамов было на груди, напротив сердца.
— Ты видишь шелкопряда? — спросил шах.
— Да.
Ошибиться было трудно. Кожа под одним из надрезов, самым свежим, зашитым грубыми нитками, выбухала заметным бугром.
— Вынь его и дай мне.
Виктор достал из кармана нож-выкидушку с лезвием, заточенным до остроты скальпеля, и точным движением вскрыл надрез. В пальцах его оказался небольшой овальный предмет, весь в крови. Вик вложил его в руку Мохтат-шаха.
— Дарю тебе шелкопряда, воин-лекарь, — прошептал шах. — Он принесет тебе тяжелую судьбу, и горе, и радость, и победу. А теперь сделай то, что обещал…
«Покойся с миром», — хотел произнести Ларсенис. Но не смог сказать это человеку, который убил столько советских солдат и столько своих же людей, мусульман, превратив их в мертвых воинов, который мучил животных и людей, и отправлял их на смерть во имя призрачных, ложных идей. Виктор собирался исполнить то, что обещал Мохтату, но вовсе не был уверен, что тот займет место в раю.
Во всяком случае, Виктор не хотел бы попасть в такой рай.
Вигго приставил кончик ножа к месту на груди, где только что находился шелкопряд, и вогнал лезвие между ребрами до упора. Сердце лопнуло. Мохтот-шо, великий и страшный колдун, дернулся и умер. Как самый обычный человек.
Виктор выдернул нож и вытер его о штанину мертвеца. Потом спешно спрятал добытую вещицу в наружный карман штанов над лодыжкой — как можно дальше от головы, от сердца. Глаза Мохтата медленно теряли разноцветность, становились мертвенно-черными. Вик закрыл его веки рукой. Оглянулся — вертолеты приземлялись, взметая с земли бурые вихри. Вигго снял с руки шаха большой золотой перстень с затейливой арабской вязью. Отошел на три метра и подобрал подходящий труп душмана — с длинной бородой и лицом, посеченным осколками. Наклонился и одним махом оттяпал большую часть его левого уха. Затер свежий надрез землей. Взял ухо и закинул как можно дальше в кусты. За ухом полетел нож. Затем Вик надел перстень на палец «духу». Дело было сделано.
Вигго Ларсенис добыл то, о чем просил его умиравший. Он прошел ради этого через огонь, воду и реки крови. Но не чувствовал ни радости, ни удовлетворения, ни даже усталости. Только пустоту в душе, мертвую и бездонную.
От вертолета к нему спешила группа военных в форме-афганке без погон. Вел ее капитан Дауров. Среди прочих выделялся крепкий мужчина с лицом, словно высеченным из алебастра. Бледнокожий, единственный не загоревший до черноты. «Скорее, он не из Кабула, а из Москвы, — подумал Вик. — Великий воин, человек без сердца». Наверное, этого человека следовало бояться. Но Вигго не боялся. Он не боялся уже ничего.
— Смир-рна! — рявкнул Дауров. Виктор сдвинул ноги и слегка выпрямил ноющую поясницу. — Товарищ советник, это старший лейтенант медслужбы Ларсенис. Ему поручено опознать полевого командира Мохтат-шаха.
