Хитрый Эккарт, слушая их, только посмеивался. Он видел, что Гитлеру не хватает знаний; видел, с какой легкостью Розенберг разбивает его в споре, наблюдал и делал выводы.
Три дня назад Эккарт пригласил их на ужин. Холостяцкое жилище поэта — он недавно развелся со своей богатой женой Розой и теперь наслаждался свободной жизнью — было завалено книгами, рукописями и пустыми бутылками. За аппетитным айсбаном, который превосходно готовила кухарка Эккарта, Дитрих предложил Гитлеру и Розенбергу съездить в Байройт.
— Прекрасное место, и воздух чудесный. К тому же там жил и творил сам великий Вагнер.
— У меня нет времени разъезжать по провинции, — возразил Гитлер. — Дела партии требуют моего ежедневного присутствия в Мюнхене.
— Ничего страшного не случится, если ты немного развеешься, Адольф, — Эккарт говорил добродушным тоном, но что-то в его словах подсказало Гитлеру, что лучше с ним не спорить. — К тому же я оплачу вам дорогу до Байройта и обратно.
— А гостиницу? — тут же спросил практичный Розенберг.
— Она вам не понадобится, — усмехнулся Эккарт. — Не задавайте мне никаких вопросов: вы все узнаете в надлежащий момент.
И вот теперь Гитлер с Розенбергом шли по широким улицам Байройта, любуясь его барочными дворцами и тенистыми парками, разбитыми еще маркграфиней Софией Вильгельминой, сестрой Фридриха Великого.
Инструкции, полученные от Эккарта, предписывали им прийти к дому Вагнера к половине восьмого вечера. Поскольку делать в Байройте им было совершенно нечего, приятели успели погулять по рыночной площади, пройтись по Максимиллианштрассе и не раз отведать сказочно вкусного «Браунбир». Теперь они чувствовали себя веселыми и довольными. Полюбовавшись на великолепный оперный театр, они не спеша направились к дому великого Вагнера.
Дом, окруженный густыми липами, стоял в глубине старого сада. Перед полукруглым фронтоном бил изящный фонтан (в Байройте от фонтанов было никуда не деться), крыльцо утопало в пышных розовых кустах. Чем ближе молодые люди подходили к дому, тем неувереннее чувствовал себя Гитлер. Он всегда тушевался, когда приходилось общаться с людьми из высшего общества — а в этом доме, конечно, могли обитать только аристократы.
— Послушай, — сказал он Розенбергу, проклиная себя за нерешительность, — может быть, уйдем отсюда? Дитрих, верно, пошутил, когда предложил нам эту поездку.
— Дитрих, конечно, любит повеселиться, — согласился Альфред, — но не думаю, что он хотел нас разыграть. Не трусь, Адольф! Или ты вспомнил, что у тебя на носке дыра?
Гитлер надулся. Он никогда не владел искусством остроумно отвечать собеседнику. И носки у него целые, он специально выбрал для поездки новую пару, но не станешь же стаскивать с ноги ботинок, чтобы утереть нос спесивому остзейцу!
— Посмотри, — толкнул его в бок Розенберг, — нас, кажется, ждут!
На ступенях лестницы, ведущей к дверям виллы, стояла молодая женщина в черном платье, выгодно оттенявшем золотой блеск ее волос. Она приветливо улыбалась приятелям, и Гитлеру поневоле пришлось ускорить шаг.
— Добрый вечер, госпожа, — учтиво склонил голову Розенберг, — мы прибыли по просьбе нашего друга Дитриха Эккарта. Мое имя Альфред, а это мой друг Адольф.
— Адольф, — зачем-то повторил Гитлер и покраснел.
— Винифред, — представилась девушка, весело тряхнув своими золотыми кудрями. — Добро пожаловать, господа.
По-немецки она говорила с легким акцентом, и это еще больше смутило Гитлера. Иностранка?
Девушка была привлекательной — даже длинноватый нос ее не портил. Гитлер, не умевший непринужденно общаться с женщинами, отвел глаза в сторону.
— О, — сказал вдруг Альфред, глядя куда-то поверх златокудрой головки Винифред, — какая чудесная роспись!
Над массивными деревянными дверями была изображена высокая фигура в одежде странника. На плечах у странника сидели два больших черных ворона. Чуть поодаль стояли две изящные девушки в древнегреческих одеяниях.
— Да, — улыбнулась Винифред, — это работа знаменитого Крауссе. Вам нравится?
— Прелестно, — ответил Розенберг. — И что же символизирует сия картина?
Как и многие остзейские немцы, жившие в России, он часто выражался слишком напыщенным книжным языком.
— Это ведь Во… Вотан, — неожиданно для себя проговорил Гитлер. — Со своими воронами… Как в опере «Зигфрид».
— Верно, — благожелательно кивнула Винифред. — А вот и сам герой, видите?
Только сейчас Гитлер заметил, что на фреске присутствует еще один персонаж — юный Зигфрид, стремящийся к одной из древнегреческих девушек.
— Это музы, — пояснила Винифред. — Мельпомена и Полигимния. Но прошу вас, господа, заходите в дом!
Внутри вилла была обставлена одновременно и с роскошью, и со вкусом. Севрский фарфор, гобелены на стенах, изящная мебель красного дерева, изготовленная, наверное, еще при Софии Вильгельмине. Гитлер в своем стареньком костюме чувствовал себя нищим, которого для потехи позвали к королевскому двору. Он украдкой глянул на свои ботинки — до блеска начищенные с утра, они порядком запылились во время прогулок по Байройту.
Они прошли в большую гостиную с мраморным камином и великолепным персидским ковром на полу. Навстречу им шагнул высокий седоволосый господин с длинным аристократическим лицом.
— Зигфрид Вагнер, — представился он звучным голосом, — а вы, полагаю, господа Розенберг и Гитлер? Мой друг Эккарт предупредил о вашем приезде. Что ж, друзья Дитриха — мои друзья. Прошу вас, господа, располагайтесь. Быть может, немного вина?
— Было бы неплохо, — скованно проговорил Розенберг. Видимо, богатое убранство виллы произвело впечатление и на него.
— Какое предпочитаете? Рислинг? Может быть, тирольское красное?
— Полагаю, Зигфрид, в этот час джентльмены пьют портвейн, — вмешалась в разговор Винифред. — Я велю Луизе принести три бокала.
— Вот кто истинная хозяйка дома, — добродушно рассмеялся Вагнер, когда девушка вышла из гостиной. — Вини англичанка, ни на шаг не отступает от островных традиций. Что ж, придется нам пить портвейн!
— Ваша жена восхитительна, — льстиво улыбнулся Розенберг, — впрочем, как и дом. Поверьте, мне доводилось бывать во дворцах Санкт-Петербурга, но они уступают в великолепии вашей вилле…
— Это вилла не моя, — поправил его Зигфрид. — Это воплощенная мечта отца, ему она и будет всегда принадлежать, пусть даже он давно умер…
— Рихард Вагнер бессмертен, — хриплым от смущения голосом проговорил Гитлер.
— О, — сказал Зигфрид, внимательно поглядев на него, — полагаю, вы правы.
— Когда я был студентом в Вене, — торопливо заговорил Адольф, — я часто ходил в оперу… я слышал все оперы вашего отца… и считаю его величайшим гением, которого рождала германская нация…
Это было почти правдой. Он действительно обожал Вагнера, но вот студентом никогда не был — в Венскую академию художеств поступить ему так и не удалось. «Вы не художник, молодой человек, — сказал ему старый ректор, — это отчетливо видно по вашим рисункам. Но по тем же рисункам видно, что у вас явный талант к архитектуре. Вы прекрасно чувствуете пропорции зданий, у вас отлично развито пространственное мышление. Ваше будущее — именно в этой области. Идите и добивайтесь успехов на поприще архитектуры!»
Вспоминать обо всем этом было неприятно, и Гитлер, снова смутившись, замолчал.
— Не скрою, — улыбнулся Зигфрид, — мне приятно это слышать. Впрочем, Дитрих говорил, что вы очень талантливый молодой человек.
— Говорил и повторю снова, — донесся откуда-то сзади знакомый веселый голос. Гитлер и Розенберг обернулись одновременно — в дверях стоял Эккарт, держа под мышкой укрытую белой тканью корзину. — Ага, вижу, вы удивлены! Сюрприз, сюрприз!
— Рад вас видеть, Дитрих, — Вагнер совсем не выглядел удивленным. — Как ваша новая поэма?
— А, — Эккарт махнул рукой, — пишется понемногу… Однако последнее время меня больше увлекает пьеса.
— Пьеса? Вот как?
— Да, для кукольного театра. Впрочем, я расскажу тебе об этом позже.
