Балканы (СИ) - Калинин Даниил Сергеевич

— Заходим в пшеницу, идем чуть левее грунтовки — хотя бы в сотне шагов. При появлении конных на дороге просто садимся на корточки — не разглядят нас, я уверен.

— Хорошо бы только понять, где немцы развернули артиллерию…

Голос подал командир саперов, худощавый подпоручик Тюрин Михаил; согласно кивнув саперу, я быстро ответил:

— Совершенно верно. Но километрах в четырех отсюда мы проходили поросшую лесом холмистую гряду. И я уверен, что немцы развернуты батареи именно там… Вот только и часовые артиллеристов наверняка бдят — прилежно бдят! Может, и не дозорный пост с пулеметом… Но бдят — так что глядим в оба, братцы. И поменьше шумим…

Следующие два часа проходят без происшествий. На дороге действительно пару раз проскакали германские вестовые, один раз прошел пеший дозор. И каждый раз мы замирали в неубранных хлебах, стараясь дышать через раз… Так что, когда мы подобрались вплотную к той самой холмистой гряде, императорский брегет «Павелъ Буре» (имя поставщика выгравировано на обратной стороне карманных часов) показали уже три ночи.

А ведь скоро уже начнет понемногу светать…

— Так, братцы, теперь привал. Со мной идут только подпоручик Извольский и урядник Мелихов. Попробуем взять языка и разобраться на местности… Из хлеба не выбирайтесь; когда вернемся, подадим условный сигнал — ровно пять раз ухнем филином. Старшим остается подпоручик Тюрин…

Бойцы послушно кивают в ответ, не скрывая облегчения… Лишние минуты жизни, привал!

А вот нам вновь приходится ползти по-пластунски… Немного, правда — граница возделанного поля отстоит от холма на крошечную дистанцию всего-то в сотню метров. Ну может, чуть-чуть больше… Правда, усталость уже берет свое; кроме того, я стараюсь вслушиваться в каждый шорох, в каждый посторонний звук, вроде птичьего крика или скрипа деревьев… И обращенный в слух, вовремя различаю негромкий голос часового — как кажется, мурлыкающего себе под нос какой-то простецкий мотивчик.

Вот вам и вся немецкая дисциплина, вот вам и весь германский «орднунг»! Хотя ведь все и так понятно: нации могут быть присущи какие-то определенные черты — но внутри ее (как и везде!) хватает своих исключений и индивидуальности. Постовой ведь честно бдит — просто от скуки или же борясь со сном, он тихонько мурлыкает понравившуюся песню… Но также доблестный зольдат второго рейха наверняка знает, что находится в глубоком тылу корпуса — и вынужден бдеть, потому что так «надо»! Потому что уставы, потому что приказы, потому что армия…

А не потому, что русские диверсанты шарятся совсем рядом.

Впрочем, песня его говорит и о другом — разводящий наверняка был здесь недавно, проверял пост и часового. Потому-то последний и музицирует понемногу, не страшась гнева свирепого унтера… Но также это значит, у нас достаточно времени выпытать всю необходимую информацию — в следующий раз пост проверят примерно через пару часов!

И это очень для нас хорошо, это нам только на руку.

— Игорь — ты пока здесь. Василий — обползаем его с двух сторон. Нужно взять часового живьем, понял?

Урядник молча кивнул, вновь быстро перекрестившись — и на сей раз я просто кивнул ему в ответ:

— С Богом.

Мы с казаком начинаем ползти вперед, потея от напряжения; по крайней мере, сам я вымок до нижнего белья — отчего все нещадно растирает! Да еще и руки забились, и ноги вновь сводит… Но источник песни все ближе — и щедрые порции адреналина в крови заставляют меня ползти все дальше.

И даже быстрее…

Справа вдруг раздается предательский хруст ветки; кажется, хрустнуло под урядником. Твою же ж! Плохи наши дела…

Впрочем, то, что Василий у нас донской казак, «спецназовцем» его не делает от слова совсем. Это вам не «природные» кубанские пластуны, стреляющие в ночи на звук и снимающие абреков одними ножами — разные типы войск, разная специализация… В Гражданскую, например, в «пластуны» записывали тех донских казаков (и совсем старых, и совсем юных), кто потерял коня и не нашел тому замену. И хотя первые «природные» пластуны начинали в тех же условиях (не имея средств на лошадь, а порой и на добрую шашку, они воевали пешими), но разница в подготовке колоссальная!

Как у мобиков и спецназа…

А между тем простой, ненапряжный мотивчик немца резко оборвался; я услышал едва уловимый шорох ремня — а затем и неожиданно громкий, отчетливый щелчок затвора!

Ну, все блин, приплыли…

Обостренный страхом мозг, однако, начинает работать на пределе возможностей, в поисках решения. И уже вскоре оно приходит… По юношеству я как-то принимал участие в военных сборах местных патриотических клубов — и там была ночная задача на снятие часового. На ночь, правда, меня не оставили — но после рассказали об успехе операции во всех подробностях… И теперь, обливаясь от пота, я начал отчаянно шарить руками по земле — в поисках какого-нибудь камня.

Но нет — вот как назло, нет ни единого!

— Wer ist hier⁈

Часовой задает громкий, отчетливый вопрос — причем, судя по звуку голоса, немец обращен ко мне спиной… Вот только из-за деревьев я его пока не вижу — а лезть вслепую под пуля как не слишком-то хочется! Василий молодец, замер безжизненно — но насколько уряднику хватит нервов усидеть на месте⁈

Нужно выручать товарища — как можно быстрее… Так и не найдя камня, я тихонько извлекаю из-за голенища сапога маузеровский штык-нож в ножнах. Слава Богу, кстати, что унтер не разглядел в ночи рукояти клинков, выступающих за отвороты трофейной обуви… Но вот и нож; быстро сдернув с него ножны, я коротко размахнулся — и запустил ими в ближайшие кусты.

Кусты, расположенные чуть позади — и также немного в стороне от часового.

Ножны падают с характерным шорохом и даже треском веток; германец отзывается злобным и явно испуганным ругательством… После чего делает все же несколько шагов к точке падения — наконец-то показавшись в поле моего зрения.

Более того, фриц достает ручной динамо-фонарик, перехватив ствол винтовки в левую руку. Раздается характерное жужжание крошечной динамо-машины — и кусты освещает тусклый и небольшой луч желтого света… Сейчас все внимание часового устремлено к желтому пятнышку фонарного света, шарящему по земле, он отвернут от меня спиной — и до противника остается метров двадцать, не больше.

Нужно решаться…

И я решаюсь, отчаянным рывком вскочив на ноги!

Глава 22

Десять секунд.

В школе я бегал тридцатиметровку за десять секунд… Далеко не лучший результат.

Но сейчас я не в школе, хотя и дистанция — всего-то двадцать метров.

Двадцать метров — определяющие, жить мне, или нет.

Погибнет моя группа, обнаруженная фрицами — или мы все-таки выполним задание…

С учетом рывка, мне требуется секунд семь-восемь, чтобы добежать до немца — и сбить его с ног прежде, чем он успеет выстрелить и поднять тревогу. Часовому же… Одна секунда, чтобы развернуться ко мне, и выпустить фонарик из руки. Вторая — чтобы перехватить винтовку обеими руками, и нашарить указательным пальцем спусковой крючок… Если он решится поднять шум и погибнуть, ему хватит трех секунд — ибо на третью караульный пальнет, пусть даже и в воздух.

Но если он рискнет встретить меня выстрелом — то еще секунда вскинуть приклад винтаря к плечу. Следующая — чтобы прицелиться…

И еще одна, чтобы нажать на спуск.

Я все равно не успею.

Возможно ли, чтобы все эти мысли пролетели в моей голове табуном испуганных лошадей — пока ноги мои впечатываются в землю, а я рвусь вперед изо всех сил, как никогда в жизни⁈ Но время словно изменило свой ход, словно замедлилось; я бегу слишком медленно, будто ползу, будто невидимые оковы сдерживают меня… И все равно отчаянно рвусь вперед!

Однако и немец… Немец медлит. Не услышал шуршание одежды, когда я поднимался с места — и звука моих шагов? Или же наоборот, услышал отчетливо — и ужас осознания, и близкого конца накрыл его, парализовав тело на пару столь драгоценных сейчас секунд⁈