В пруду плеснула рыба, хотя время вечернего клева наступит еще не скоро. Из ветвей спикировал зимородок: трудно было не узнать его ярко-голубую спинку и оранжевую грудку. Зависнув на миг над водой, он взмыл, держа в клюве бьющуюся рыбешку, и опять исчез среди веток. Я проводила его взглядом. Встряхнулась.
— Спасибо за экскурсию, — сказала я Полкану.
Тот гавкнул и снова куда-то побежал.
— Не сегодня, мальчик. Надо поесть приготовить. И еще ступенька, будь она неладна.
Словно поняв мои слова, пес развернулся к дому. Я за ним.
Сковородок нашлось множество, даже было из чего выбрать. Я привыкла печь не меньше чем на трех, а лучше четыре: знай наливай да переворачивай. Но в печи получилось еще быстрее — блины пропекались сразу с двух сторон. Вскоре на столе стояла тарелка с ароматной золотисто-коричневой стопкой. Я завернула начинку в половину блинов и вернула на край печи, чтобы оставались теплыми, но не пересыхали.
Возясь с блинами, я думала о ступеньке. Дождаться возвращения Герасима и поручить ему или заняться самой? Вспомнила, как исправник, торопясь вниз, чуть не слетел с лестницы. Самой. Мало мне трупа и вывихнутой ноги гостьи, не хватало, чтобы себе сломали что-нибудь помощницы или, того хуже, местная святая, за которой поехал Стрельцов.
Наверняка в этом доме где-то были и складной метр, и сантиметровая лента — или то, что их заменяло в этом мире. Но перерывать весь дом не было времени, так что я решила обойтись пеньковой веревкой, моток которой попался мне на кухне. Подходящая доска нашлась в сарае-мастерской, так что мне оставалось только отпилить ее и, взгромоздив ее на плечо, занести в дом. Отодрав прогнившую доску, я вооружилась молотком и начала приколачивать свежую ступеньку на место. Но не успела забить и первый гвоздь, как за спиной раздалось изумленное:
— Глафира Андреевна, что вы делаете?
Я едва не проглотила гвозди. Кое-как удержала ругательство.
За спиной обнаружился Стрельцов, да не один, а с двумя дамами. Когда только подобрались так незаметно? Положим, копыт и шагов я не услышала за треском дерева и стуком молотка. Хорошо, Полкан не залаял, потому что он только сегодня стал моим и еще не научился отличать своих от чужих. Но все равно — под удивленным и насмешливым взглядом исправника я почувствовала себя девочкой, застуканной за рисованием на обоях маминой помадой.
Я тут же разозлилась на себя от этой мысли. В конце концов, чего неправильного в том, чтобы приводить в порядок собственный дом? Я всегда сама справлялась и с развешиванием полок, и со сбором мебели. Но Стрельцов смотрел на меня так, будто я уже пару раз уронила молоток на ногу или проткнула палец гвоздем.
— Дайте сюда, еще ушибетесь, — сказал он, вынимая у меня из руки молоток.
Я задохнулась от возмущения. А он, будто не замечая этого, продолжал:
— Для этого существуют работники.
— И где мне прикажете взять их? — Я наконец обрела дар речи. Поднялась; уперев руки в бока, шагнула к исправнику.
— У вас есть Герасим.
— Я послала его в деревню — найти женщин, которые подготовят тело. Прикажете ждать, пока он вернется, чтобы в его отсутствие еще кто-нибудь сломал ногу на этой дурацкой ступеньке, превратив дом в помесь склепа и больницы? Отдайте молоток, я прекрасно знаю, как с ним обращаться!
Или здесь сейчас появится еще один труп с дырой в черепушке.
Из-за спины исправника раздался смех. Стрельцов отступил, и я наконец смогла разглядеть тех, кто с ним приехал.
Красивая молодая женщина в накидке-пыльнике на первый взгляд казалась ровесницей нынешней Глаши. Но живые умные глаза могли бы накинуть ей еще лет десять, а улыбка, которую она, впрочем, старательно прятала, — скостить их обратно.
Хохотала же дама, пристроившаяся за ней.
Пожалуй, лучшее слово, подходившее этой даме, было «чрезмерно». Такое же устаревшее, как у меня, платье стягивало чрезмерно широкую талию. Чрезмерно пышный бюст выпирал вперед носом ледокола, грозя разорвать чрезмерно узкий лиф. И смех ее был, пожалуй, чрезмерно громким — но почему-то именно этот заливистый хохот пробудил во мне что-то вроде симпатии к этой чрезмерной даме.
Наверное, это и есть местная святая, от которой ждут рентгеновского зрения и исцеляющего благословения, а та, что помоложе, — ее компаньонка.
— А я говорила, что когда-нибудь Глаша опомнится и никому мало не покажется, — сказала чрезмерная дама, отсмеявшись.
— Боюсь, как бы вы не оказались правы, Мария Алексеевна, — сухо заметил исправник, и дама сразу посерьезнела, но говорить, что на убийство Глаша не способна, не стала.
— Прошу прощения, вы не знакомы, — продолжал Стрельцов. — Глафира Андреевна, позвольте представить вам Анастасию Павловну, княгиню Северскую.
Девушка в пыльнике присела в подобии реверанса.
— Рада знакомству, — выдавила я.
Что мне делать? Тоже изобразить реверанс? Поклониться?
Тело все сделало само, присев в полупоклоне, пока я пыталась справиться с удивлением.
Вот к этой девчонке, которая выглядит ненамного старше той, какой я сейчас стала, далеко не молодой Иван Михайлович обращается за советом и помощью?
— Взаимно, — улыбнулась Анастасия Павловна. — Проводите меня к пострадавшей.
— Конечно, — опомнилась я. — Пойдемте. И вы… Мария Алексеевна, — вспомнила я. — Тоже. Отдохните с дороги.
Из всей череды комнат, находившихся по эту сторону от спальни старухи, только в две можно было зайти без брезгливости: ту, где сейчас дремала Варенька, и следующую за ней — то ли малую гостиную, то ли комнату для рукоделия. Туда я и намеревалась провести гостей — кроме тех, кто займется пациенткой.
Дамы заторопились за мной. Не успели мы подняться на несколько ступенек, как за спиной раздался стук молотка. Я оглянулась: неужели проворонила возвращение Герасима?
Сиятельный граф Стрельцов, присев над ступенькой, орудовал молотком так ловко и уверенно, будто всегда этим и занимался. Будто почувствовав мой взгляд, исправник поднял голову. Похоже, вид у меня был ошалелый, потому что он улыбнулся и начал заколачивать следующий гвоздь.
Княгиня легонько тронула меня за руку. Смутившись непонятно чему, я вприпрыжку понеслась по лестнице. Анастасия Павловна поспевала за мной легко, словно плыла над ступеньками. Мария Алексеевна тяжело отдувалась, дерево скрипело под ее ногами, так что я даже начала побаиваться, как бы не оказаться пророчицей, если под ее весом решит проломиться еще одна ступенька. Но все обошлось.
Доктор поднялся нам навстречу, поклонился дамам. Шагнул к княгине.
— Позвольте, я приму ваш плащ.
Она распахнула было полы пыльника, но тут же снова поправила их, однако я успела заметить темные круги, расплывающиеся на груди.
Внутри противно заныло. Две внематочные беременности — и с мечтами о ребенке пришлось попрощаться. Конечно, был еще вариант ЭКО, но после второй операции муж демонстративно загулял, заявив, что ему нужен наследник. Я не стала выяснять, что именно он собирался оставить в наследство, не продавленный же диван с телевизором: мы даже жили в квартире, доставшейся мне после отца. Просто собрала его вещи и сменила замки, решив для себя: значит, не суждено. Потом родился племянник, и мне казалось, что я примирилась с неизбежным.
А вот поди ж ты — осознание, что эта совсем юная женщина кормит грудью, что ей доступно счастье, которое мне судьба не отмерила, резануло по живому.
— Не стоит, — вежливо улыбнулась я, помогая гостье скрыть неловкость. — Здесь все еще не протопилось и довольно прохладно.
Она благодарно кивнула. Я указала на дверь:
— Пойдемте, Мария Алексеевна, не будем мешать лечению.
Хотя на самом деле я умирала от любопытства. Только сейчас до меня по-настоящему дошло, что в этом мире есть магия, а значит, и лечение может быть волшебным!
Варенька, которая уже проснулась, воскликнула:
— Нет-нет, не оставляйте меня одну!
Она вцепилась в ручку дивана, пытаясь встать. Потянулась ко мне, схватила за рукав.
