Кокс усмехнулся:
— Я свой билет уже выиграл.
И это, как ни странно, было правдой.
13 июля 1940 года. Аэродром Понте-Оливо в 3 км к северу от города Джела, Сицилия.
Солнце ещё только окрасило небосвод в рассветные цвета — нежно-розовые, золотистые, с лёгкой дымкой над морем, которая обещала жаркий день. Молодость — прекрасная пора, особенно когда тебе двадцать два года и ты уже командир бомбардировочного полка. Правда, полка — это громко сказано. Скорее, командир эскадрильи. Но звучит.
Бруно шёл по полю к своему бомбардировщику, весело насвистывая какую-то мелодию, подхваченную вчера в баре. Кажется, неаполитанскую. Или сицилийскую. Да плевать.
Бруно вечно попадал в тень старшего брата. Витторио — тот был красавец, любимец публики, кинозвезда, и он даже летал, чёрт бы его побрал. А Бруно всегда хотел быть просто лётчиком.
Он считал своим долгом добиваться всего сам. Чтобы отец мог им гордиться. Им, Бруно.
Он повоевал в Эфиопии. Правда, с опекой, которая его раздражала до зубного скрежета. В Испании было то же самое — восемь боевых вылетов, и каждый под присмотром.
И вот сейчас, с огромным трудом, он добился, чтобы его полк — новейшие бомбардировщики «Спарвьеро» SM.79, красавцы с тремя моторами и отличной дальностью, — включили в боевую работу.
Он шёл по полю, насвистывая, и чувствовал себя почти счастливым. Ветер трепал волосы, пахло бензином и травой, механики прогревали моторы его самолётов. Жизнь была прекрасна.
— Командир! — окликнул его адъютант, молодой лейтенант с вечно озабоченным лицом. — Вы уверены, что вам надо летать самому?
— Все хотят, чтобы я вернулся, — весело сказал Бруно, забираясь в кабину.
Он надел шлем, пристегнул парашют и бросил взгляд на небо. Где-то там, за морем, была Мальта. И английские истребители. И война.
— Поехали, — сказал он механику, закрывающему колпак. — Сегодня будет отличный день.
Механик перекрестился, не стесняясь.
Бруно усмехнулся и запустил моторы.
13 июля 1940 года. Небо над Мальтой.
Солнце встало из-за моря, края неба окрасились в рыжий и розовый, а лёгкий бриз, пахнущий солью и разогретым камнем, обещал жаркий день. Аэродром Лука ещё спал — только редкие фигурки механиков суетились у ангаров, да где-то вдалеке прокашливался мотор грузовика.
Лёха сидел в кабине «Харрикейна», пристёгнутый лямками, и чувствовал, как под ним вибрирует старый, видавший виды истребитель. Винт мерно вращался, отбрасывая блики на траву, и в этом мерном шуме было что-то успокаивающее, почти колыбельное.
— Ну что, красавец, — сказал он вслух, не обращаясь ни к кому конкретно, — поехали!
Он дал газ. «Харрикейн» дёрнулся, прокатился по полосе, подпрыгивая на неровностях, и, оторвавшись от земли, начал медленно, нехотя набирать высоту.
Под ним лежала Мальта — серая, каменистая, в пятнах белых домов и чёрных провалах теней. Море переливалось утренней синью, и ни одного корабля на горизонте. Только чайки кружили внизу, провожая его недовольными криками.
Лёха улыбнулся и потянул ручку на себя, закладывая плавный разворот над аэродромом, чтобы понять, как его «Харрикейн» дышит после ремонта.
Истребитель шёл ровно, без капризов, что было в общем-то, уже неплохо.
Тут в наушниках прошипело:
— Красный двадцать три, вызывает «Контроль».
Голос был спокойный, с лёгкой мальтийской тягучестью.
— «Контроль», Красный двадцать три на связи, — отозвался Кокс, в этот момент мягко пробуя машину перекладывать на виражах.
— Обнаружен контакт. Курс ноль пятнадцать. Дальность тридцать. Высота средняя. Одиночный или малая группа. Перехват.
Лёха на секунду замолчал.
— Красный двадцать три, принял, — сказал Лёха.
И, уже тише, себе:
— Очень точная информация.
Он снова подтянул ручку, переводя самолёт в набор высоты, и развернул нос на север.
Он увидел их в разрывах облаков над морем.
Сначала — просто точки. Потом — силуэты. Потом — целую стаю. Девять SM.79 «Спарвьеро» — трёхмоторные стрелы, тускло-оливковые, с серыми боками и разводами камуфляжа. Три тройки шли плотно и ровно, как на параде. А над ними, чуть выше и по бокам, мелькала россыпь помельче. Истребители прикрытия. Бипланы, «Фиаты», — подумал Лёха, последние бипланы в мире, пытающиеся доказать, что могут на равных спорить с современностью.
Их было штук шесть. А может, и все восемь. Лёха сбился со счёта.
— Нормальная такая одиночная цель, — пробормотал он в маску. — Самолётов пятнадцать. Не меньше. Беспроигрышная лотерея! Хорошо, что сегодня суббота: пятница, тринадцатое, было бы совсем уж козырно.
— «Контроль», Красному двадцать три, — Лёха нажал тангенту, — вижу девять бомбардировщиков с прикрытием, атакую.
Рация прошипела в ответ что-то невразумительное.
Итальянцы шли на высоте около четырёх километров и чувствовали себя почти как дома. Истребители висели чуть выше.
Кокс пока был выше всех, уваливаясь вправо, на встающее солнце.
— Как там фрицы делают? — спросил он вслух.
И сам себе ответил:
— Пикируют. Главное, чтобы крылья у птеродактиля не отвалились.
Он довернул машину, поймал блик на капоте и переложил свой «Харрикейн» в не очень крутое пике. Превышение было приличное — километра полтора. У его старого, видавшего виды, тканекрылого «Харрикейна» был один козырь: он был устойчив. В пике, на вираже, при обстреле — всё делал ровно, без сюрпризов. В отличие от его собственного вестибулярного аппарата.
Скорость поползла вверх. Ремни впились в плечи, мир за бортом превратился в размытое пятно. Внизу быстро росла стая, заполняя коллиматорный прицел.
Он выбрал ведущего.
И вдруг поймал себя на странной мысли:
«Почему они все напоминают откормленных хряков?..»
Мысль была совершенно не к месту.
Кокс коротко выдохнул, отбросил её и нажал на гашетку.
Глава 3
О вреде тарана и клубов
13 июля 1940 года. Небо над морем в районе северо-восточной части Мальты.
Бруно уже видел берег Мальты. Тёмные, почти чёрные скалы обрывались в море, а над ними, по склонам, расползались белые пятна домов — Валлетта — город и порт — цель, до которой оставалось совсем немного. Штурман, уткнувшись в планшет, негромко корректировал курс, и в этом спокойном, почти будничном голосе уже слышалось облегчение — долетели.
И в этот момент всё оборвалось.
Первая очередь прошла где-то рядом, сухо, зло, совсем не так, как трещат собственные пулемёты. Бруно даже не сразу понял, что это по ним. Вторая врезалась в левый мотор. Самолёт резко тряхнуло, двигатель вдруг захлебнулся, чихнул и выбросил густое, маслянистое облако дыма. Винт дёрнулся и остановился в нелепом положении, словно его схватили и задержали, а машину сразу повело влево, тяжело, настойчиво.
«Проспали», — мелькнуло у Бруно, и эта мысль была короткой, холодной, как укол.
Третья очередь пришлась в кабину.
Раздался резкий, неприятный треск — рвущегося дюраля, лопающегося плексигласа, визг осколков, и в этом шуме Бруно краем глаза увидел, как второй пилот, сидевший справа, дёрнулся, будто его ударило током. А потом его просто не стало. Не наклонился, не откинулся — исчез. Тело ещё держалось, ещё было здесь, но голова исчезла, и всё это в ту же секунду навалилось на штурвал, заливая приборную панель чем-то тёмным, густым.
Самолёт сразу клюнул носом и пошёл вниз, заваливаясь на крыло.
Бруно рванулся вперёд, с усилием оттолкнул мёртвое тело, которое мешало, цеплялось, не отпускало, чувствуя, как ладони скользят по чему-то липкому, и, перехватив штурвал, потянул его на себя, насколько хватало сил.
Самолёт не слушался.
Он падал.
Высота уходила стремительно, без всякой надежды остановить этот ужас — четыре тысячи, три с половиной, три, и с каждой секундой море росло навстречу, раздуваясь, занимая всё поле зрения, вытесняя небо.
Бруно рванул рычаг сброса бомб.
