Инфер 11 (СИ) - Михайлов Руслан Алексеевич "Дем Михайлов"

Достав пару сигарилл, протянул одну ему, щелкнул зажигалкой, а когда он сделал пару затяжек, спросил:

— Съел бы?

— А? — старик изумленно на меня вытаращился — Не понимаю, сеньор…

— Все ты понимаешь, Цезарио. Выпади тебе такой шанс — съел бы мясную канталупу, выращенную в кишках подыхающего пеона?

— Да ты что, сеньор Оди! Нет! Нет! Это же считай человечина! Пусть и плод — но вырос то на крови и мясе человека! Созрел в его чреве! Нет! Нет! Да меня сразу бы за такое и вздернули!

— А если бы никто не знал? Ковыляешь ты такой в одиночестве по пустой дороге и тут хоп — валяется в дорожной пыли истощенный бедолага. Уже безнадежный. Видно, что подыхает. Уже и корни пустил. Не спасти его. Считай не человек, а дерево. А ты знаешь, что у него в кишках созрелая мясная канталупа — такая сладкая и вкусная. А еще она омолодит тебя пусть не на десять, но лет на пять точно. И никого вокруг — ни единой души. Никто не увидит и не узнает, что ты сделаешь, Цезарио — выдержав паузу, сквозь сигаретный дым я глянул на глубоко задумавшегося искалеченного старика на соседнем кресле — Что ты сделаешь, старик? Как поступишь? Засунешь руку ему в кишки за плодом жизни… или добьешь несчастного, а потом сожжешь и просто уйдешь… а? Как ты поступишь, Цезарио?

Помолчав, старый бродяга сделал максимально глубокую затяжку, выпустил струю дыма и едва слышно ответил:

— Я калека с переломанными пальцами и негнущимися коленями. Я еле хожу… я еле дышу… я уже и петь не могу. А жить… жить хочу, сеньор. Я хочу еще пожить хоть немного. Сам не знаю почему — сука жизнь не была ко мне добра и цепляться за нее особого смысла и нету… но почему-то хочется задержаться на этом свете еще чуток. Так что… да… я бы засунул обе руки в кишки умирающего, выдернул бы чертову мясную канталупу и сожрал бы прямо там над еще дергающимся трупом! А вот потом… потом я бы сжег тело, прочитал бы молитву за упокой и пошел бы дальше, утирая кровь с губ… да! Вот так бы я поступил! А ты, сеньор Оди? Как бы поступил ты? Да как бы поступил любой другой человек⁈ Вот в шаге от тебя лежит еще пять лет жизни — надо только открыть рот и прожевать! Кто бы вообще прошел мимо? Разве что безумец какой!

Хмыкнув, я нажал педаль газа, и машина стронулась с места, следуя за машущим рукой Хорхе. Старик же унимался. Еще не совершив ничего, а если и совершив, то лишь в своем воображении, он уже старался оправдаться. Та самая слабость большинства, через которую ими так легко манипулировать.

— Я ведь не вонзал в него тот проклятый шип, верно? А увидь я как такое случилось — помог бы вырезать заразу из тела! Но раз уж все случилось и вот он лежит умирающий — так можно ли пройти мимо? Не я, так другой кто сожрет канталупу! Или продаст тем, кто съест и запьет хорошим кальвадосом! Такова жизнь, сеньор! А я знаю — я ведь постарше тебя буду и намного!

Я усмехнулся и покачал головой:

— Ну да… ну да… А тот доктор…

— Доктор Корнелио!

— Он самый. Как он поступил с мясным плодом?

— Вырезал его!

— И сжег?

— Нет, сеньор. Он обернул мясную канталупу чистой тряпкой и унес к себе в повозку. Сказал, что будет делать срезы для изучения. Он много чего забрал — сердце, пронизанное корнями легкое, вроде бы печень и даже желудок. А остальное мы сожгли.

— Ясно…

— А на следующее утро доктор Корнелио просто не знал куда себя деть — столько в нем было бешеной энергии… вот я и думаю…

— А ты не думай — усмехнулся я — Хлебни водички лучше. И продолжай рассказывать.

— Что рассказывать то?

— Что еще знаешь о мясных плодах? Что говорили те, кому ты о них рассказывал? Что-то запомнилось? Рассказывай, Цезарио… ты едешь со мной в машине в удобном кресле не из-за своей почтенной старости и негнущихся коленей — на это мне посрать. Рубил бы сейчас лианы наравне со всеми или пошел бы нахер. Но вот твои знания мне нужны. Ты умеешь писать и читать, Цезарио?

— Немного обучился. Все сам! Азы познавший я!

— Азы познавший ты — медленно проговорил я — Воспользуйся этими азами. Возьмешь чуть пару листов бумаги вон в том рюкзаке, там же найдешь несколько карт этой местности и вечный карандаш. Потом сядешь поудобней и начнешь выкладывать на бумагу все, что знаешь об этой территории. И в первую очередь мне нужно знать что ты знаешь о местности впереди нас.

— Мы двигаемся на север, сеньор Оди.

— Мы двигаемся на север — подтвердил я — Бывал там?

— О да! И даже был рожден где-то там… а что надо писать?

— Вообще все, что знаешь о дорогах и мостах, о дебрях и лугах, о селениях, о старостах и вооруженных отрядах, о особых диких зверях и о пугающих легендах. Мне нужно все содержимое твоей седой головы.

— А как я напишу…

— Да?

— Ты выкинешь меня из машины?

— Нет — усмехнулся я — Даже и не собирался.

— Спасибо, сеньор!

— Ведь тобой будет заниматься Хорхе… и душу из твоего дряблого тела вытрясет именно он…

— Мерде…

— Ты рассказывай, старик. Рассказывай дальше.

— О! Я вспомнил кое-что! Вспомнил!

— Да ну?

— Помнишь я говорил, что потом ту историю про мужика с саженцем в боку много где рассказывал?

Не дождавшись моего ответа, Цезарио повернулся ко мне и, стуча негнущейся ладонью себя по бедру, торопливо заговорил:

— Знаю одну кантину и ведь тут неподалеку! Название роскошное — Плачущая Роза! И как бы имя женское и как бы цветок, а то, что плачущая — то может роса утренняя на лепестках, а может с небритым мужиком своим баба что не поделила и пошла в таверну горе слезливое текилой запивать и…

— Эй-эй… притормози с утренней росой на небритой бабе. Давай про историю.

— Кантина это прямо большая — да и поселение ей под стать! Раньше я выступал в том заведении, но как пальцы гнуться перестали, а голос осип, так меня даже внутрь пускать перестали, если только деньги не покажу громиле у входа. Ну да я обиды не держу… ну разве что только немножко и как они умрут — сразу им все и прощу. Я отходчивый. Да! Помню — про историю ту рассказать обещал! Так вот! В те дни деньжат у меня чуток водилось и решил я остатки песо просадить в Плачущей Розе. Не успел я до дна бутылки добраться, а песо уже кончились. Вот и подсел я тогда спьяну к тем, к кому в здравом уме и приближаться то не стоило бы — типы мутные, ой мутные. Любой опытный бродяга вроде меня это сразу просекает. Сколько я отлеживался в колючих кустах на обочинах, пропуская таких вот опасных уродов мимо. Ведь зарежут и не моргнут! А тут пьяный бес меня попутал и подсел я к ним. Начал с козырей — видел мол как мужика заживо вскрывали, а у него сердце опутано колючими лианами и нервно так тук-тук, тук-тук, тук-тук… Обычно ведь как понимаешь заинтересованность слушателя? Если на третьем «тук-тук» в рыло тебе не дали — значит им интересно и можно продолжать. Они не дали. И я продолжил. Рассказал всю историю, мне подлили, я еще многое повспоминал, мне еще налили нехило, а потом я кое-как поднялся, сделал пару шагов и рухнул на лавку у стены, где и отрубился. Еще бы не отрубиться — столько выпить то на пустой желудок!

— И нахера мне это знать, Цезарио?

— А то, что я отрубился да не конца — тоже привычка бродяжная. У общего дорожного костра ночью всякое может случиться… В общем я сквозь дрему пьяную многое услышал. Они сначала обсуждали того мужика проросшего и спорили наврал я и или нет. Их там шестеро было и четверо давили на то, что я все выдумал — а раз так говорили, значит они не местные. Тут к северу все об этих деревьях знают и о том, что они с людьми творят.

— Так… дальше…

— Но при этом шестерка так общалась так, словно уже немало миль вместе пыль дорожную глотают. И вот другие двое мои слова подтвердили. Не врет мол хреносос старый. Есть тут такие леса и такие деревья. И с людьми такое случается. Ну а следом один из них, одноглазый, здоровенный такой, голос понизил и начал такое рассказывать, что я даже протрезвел чуток. И говорил он, что мол на мясные канталупы заказчиков хватает, дело прибыльное, но при этом особо ценятся не дикие плоды, а те, что были выращены внутри пойманных и зараженных семенами рабов. Главное кормить их от пуза и держать на специальной какой-то жрачке жирной и тогда плоды в их кишках вызревают настолько вкусные и крупные, что за каждый смело отваливают сотни и сотни песо. Когда его спросили откуда он это знает, мужик замялся, промямлил что-то, а как надавили, признался, что как-то пристрелил он на дороге двух парней с повозкой. Оказалось, шли они порожняком и денег ни у кого не было — считай зря пристрелил, но хоть оружием их поживился. Так вот один из них еще был жив, умирал долго и в бреду все это вот шептал — про рабов в клетках, про канталупы в их кишках, про очень высокую цену за которую была выкуплена выращенная в чреве упрямой сучки мясная канталупа, что кукуруза и свиное сало дорожают год от года, а вот людей как грязи все больше и больше… много он в общем что бормотал пока не затих. А одноглазый, что рассказал это, признался, что с тех пор в одиночку больше не бродит — боится мести Шиподара. Что за Шиподар? Так умирающий называл тех, на кого он работал. Вот так вот…