Она вздохнула. Варенька поджала губы и вздернула носик, всем видом показывая, что глупости совершала явно не она.
— Трудное это дело, детей растить. Так уж люди устроены, пока своих шишек не набьют, ничему не научатся. Вот и думай, как сделать и чтобы они в пуховой перине не упрели, и чтобы лоб насмерть не расшибли. — Она улыбнулась. — Ну, да это пустые умствования. Простите старуху, люблю языком почесать да жизни поучить. Давайте к обыденным делам вернемся. Глашенька, тебе бы из твоего скворечника перебраться, вон хоть в соседнюю комнату.
— Не стоит хлопот. Поживу наверху, пока вторая половина дома не освободится.
— А не боязно будет в комнатах, где Граппу убили?
Я пожала плечами.
— В каждом старом доме кто-то да умирал. Что ж теперь, оставшимся вовсе не жить?
— Твоя правда, милая. Когда забот полон рот, не до глупых страхов. Баб бы отблагодарить надо да к похоронам готовиться.
Я заколебалась. Признаваться ли во внезапном беспамятстве? Придется: генеральша далеко не глупа и наверняка заметит, если уже не заметила, что я не ориентируюсь в собственном доме.
— Только тут такое дело… — Я потерла лоб, подбирая слова. — Видимо, вид убиенной тетушки слишком сильно на меня подействовал. Я ничего не помню и никого. Как будто и не было ничего до сегодняшнего утра.
— А я-то думаю, чего ты со мной как с чужой обходишься, — задумчиво протянула генеральша.
— Простите.
— Совсем ничего не помнишь? — ахнула Варенька. — Бедненькая! И родителей?
Я кивнула.
— Кирилл Аркадьевич рассказал мне об их последних днях и о брате, с которым он служил, но…
— Господь знает, что делает, и, если на то была его воля, значит, так тому и быть, — решительно заявила Мария Алексеевна. — Кто старое помянет, тому и глаз вон. А трепать о своем беспамятстве на весь уезд вовсе незачем, людям только дай лишний повод для сплетен.
Она выразительно посмотрела на Вареньку, та кивнула.
— Конечно. Никому нельзя доверять, даже лучшей подруге. — Ее личико помрачнело.
— Есть еще одна проблема. Этикет и тому подобное я тоже не помню, — призналась я.
— Так это ерунда, я тебе помогу! — Варенька даже подпрыгнула в своем кресле. Опомнилась. — Можно ведь с вами на «ты»?
— Можно, — улыбнулась я.
— Вот и славно, — резюмировала генеральша. — А с хозяйством вместе разберемся. Впрочем, как я погляжу, тут ты сама кого хочешь поучить сможешь.
Я неуверенно пожала плечами.
— Заболтались мы. — Она снова взяла меня под руку. — А дела не ждут. Пойдем заберем у исправника ключи от кладовой да посмотрим, чем деревенских баб отдарить.
Варенька тяжко вздохнула и с выражением великомученицы раскрыла жития святых.
— Ключи у исправника? — удивилась я.
— Так они у Граппы под подушкой были. Он сказал, что отдаст тебе как хозяйке. Всю комнату перерыл, соседние тоже осмотрел, если чего и нашел, нам не сказал.
Она закончила говорить уже в гостиной. Стрельцов поднял голову над бумагами.
— Хорош бы я был, если бы болтал о ходе следствия направо и налево.
— Не «направо и налево», а особо доверенным лицам, — наставительно воздела палец генеральша.
Исправник рассмеялся, протянул мне связку ключей на металлическом кольце. Отдал записи генеральше.
— Прочитайте и распишитесь, пожалуйста.
Марья Алексеевна подслеповато прищурилась.
— Глашенька, у тебя глаза молодые, острые, прочти, пожалуйста.
Она протянула мне листы. Мой взгляд сам скользнул по строчкам.
«Обыск покоев барышни Глафиры Андреевны Верховской произведен…»
Я едва не выронила бумаги, но кое-как справилась с собой. Буквы расплылись, превращаясь в закорючки. Я моргнула. Закорючки снова сложились в слова: «…в присутствии потомственной дворянки…».
До меня наконец дошло. Если Глаша была грамотна — а она должна была быть грамотна — вряд ли она разбирала текст буква за буквой или слог за слогом. Как и любой бегло читающий человек, она схватывала слова целиком, не отвлекаясь на ошибки или неразборчиво выписанные буквы. Впрочем, почерк у исправника был уверенный и четкий, хоть прописи подряжай составлять.
А раз так, то и мне не надо пытаться выискивать в этих завитушках знакомые буквы, тем более что знакомых мне — мне, а не Глаше! — букв здесь нет и быть не может. Надо просто расслабиться и…
«… Марьи Андреевны Пронской, урожденной Раздорской…»
Далее шло подробное описание комнаты, перечисление найденных вещей, в том числе «отреза льняной ткани длиной в аршин с четвертью и шириной с пол-аршина, покрытого бурыми пятнами», что я и прочитала вслух.
— Ну слава тебе, Господи, а то я уж испугалась, что ты и грамоту забыла. — Генеральша взяла у меня протокол и размашисто расписалась под ним. Я последовала ее примеру.
— А теперь, Марья Алексеевна, пойдемте к экономке, — сказал исправник.
— Погоди, я Глаше обещала с кладовой помочь.
— К слову, вы говорили, что хотите убедиться, чтобы я не отдала деревенским каких-нибудь улик, — вспомнила я. Генеральша сладко улыбнулась.
— Вот и правильно. Заодно граф нам и сундуки поможет двигать.
Жаль, фотоаппарата нет — промелькнувшее на лице графа выражение стоило запечатлеть в веках. А Марья Алексеевна, словно специально, чтобы добить, добавила:
— После того гроба вам, Кирилл Аркадьевич, сундуки, поди, пушинкой покажутся.
— Гроба? — не поняла я. — Я же просила Герасима привести мужиков.
— Он-то привел, да больно уж эта дура неудобная оказалась. Я имею в виду гроб, — поправилась генеральша, как будто мы собирались подумать о чем-то — или о ком-то — другом. — Пришлось его сиятельству мужикам помочь.
А я пропустила такое зрелище! Хотя, сиятельного графа, ловко орудующего молотком, тоже не каждый день увидишь, так что хорошего, наверное, понемножку.
Исправник, впрочем, быстро взял себя в руки.
— Как я уже говорил сегодня Глафире Андреевне, моя служба подразумевает «доброхотство и человеколюбие к народу».
— Вряд ли составитель вашей должностной инструкции подразумевал под этим таскание гробов, — фыркнула я.
— Должностной инструкции? — переспросил он.
— Разве не так называются предписания, по которым вы действуете? — Я постаралась, чтобы мои слова прозвучали как можно легкомысленнее. — Вряд ли в них есть что-то про гробы или сундуки. Кстати, о сундуках, мне кажется, таскать их все же больше пристало мужикам, которых привел Герасим.
Марья Алексеевна решительно взяла меня под руку.
— Нет уж. Пока мы сами с кладовой не разобрались, никаких мужиков. Еще прихватят чего-нибудь под шумок, а мы и не поймем. С Кириллом Аркадьевичем надежнее.
— Польщен вашим доверием.
Иронию в его голосе заметил бы даже глухой. Но не Марья Алексеевна. Или она сделала вид, что не заметила.
— Вот и славно. Пойдемте, чего время терять, вечереет.
Кладовая обнаружилась на первом этаже, где, похоже, были все служебные помещения. Когда-то просторная комната была заставлена сундуками, сундучками и сундучищами всех мыслимых размеров и форм. Сквозь закрытые ставни пробивался розовый лучик света, в котором лениво кружились пылинки, делая воздух почти осязаемым. Пахло пылью, старым деревом, слежавшимся тряпьем и еще чем-то сухим и горьковатым — не то засушенными травами, не то чернилами.
Я чихнула от густой, застоявшейся пыли. Еще и еще раз. От чихания в ушах зазвенело, а на языке появился неприятный привкус.
Крышки некоторых сундуков покосились, другие были заперты массивными замками, почерневшими от времени. В углу громоздились какие-то ящики, накрытые ветхой дерюгой, а на стенах на ржавых гвоздях висели пучки трав. Дальняя стена была уставлена полками, на которых теснились банки, склянки и мешочки.
— Да… — протянула Марья Алексеевна. Провела пальцами по ближайшему сундуку, оставляя четкую полосу на посеревшей от времени крышке, тряхнула рукой жестом кошки, нечаянно намочившей лапу. — Говорила я Граппе: на тот свет все с собой не унесешь, так нет же. Но хотела бы я знать, чем вообще Агафья в этом доме занималась? Притащить бы ее сюда да рожей ткнуть в эту пылюку.
