Я остановился, посмотрел туда, куда он указывал.
Дорога делала поворот у перелеска. С обеих сторон — откос: слева обрыв метра полтора, справа насыпь. Колея сужалась — не сильно, но достаточно, чтобы два грузовика не разминулись. Метров за сто до поворота дорога шла прямо и открыто — машины шли полным ходом, не успевали притормозить.
Хорошее место.
— Видишь почему? — спросил я.
— Они войдут на полной скорости, — сказал Петров. — Остановить будет некуда — откос справа и слева. Первая машина встанет поперёк — перекрывает.
— Правильно. Ещё?
Он думал секунду.
— Лес с обеих сторон. Уйти после удара — легко.
— Ещё.
— Поворот — значит, водитель смотрит на дорогу, не по сторонам.
— Всё правильно, — сказал я. — Запомни логику. Засада — это не место, это совпадение нескольких факторов. Уязвимость цели плюс укрытие плюс отход. Все три — тогда хорошо.
Петров кивнул. Смотрел на дорогу — запоминал.
— Это здесь будет? — спросил Мельник.
— Здесь будет одна, — сказал я. — Но мне нужно ещё две точки. Едем дальше.
Доклад Рудакову вечером — три точки на карте, схема каждой. Он слушал, смотрел на карту.
— Силы?
— Для первой — двадцать человек плюс Харченко с пулемётом. Для второй — пятнадцать. Третья — десять, там скорее для задержки, не уничтожения.
— Это пятьдесят человек на трёх точках.
— Пятьдесят один, — поправил Воронов.
— У меня есть, — сказал Рудаков. — Когда?
— Завтра с утра, — сказал я. — Немцы начнут организованное движение к полудню. К тому времени мы должны быть на позициях.
— Хорошо. Первую точку — твоя, командуешь сам.
— Принято.
Утром шестого декабря температура упала до двадцати семи.
Это был настоящий мороз — тот, который прихватывает металл оружия к голой руке, если взять без рукавицы. Я предупредил: проверить рукавицы, держать оружие тёплым под шинелью, не ложиться прямо на снег — подстилать ветки.
Мы вышли до рассвета.
Двадцать два человека — я, Огурцов, Петров, Харченко с MG-34, Деревянко и ещё семнадцать. Шли молча, быстро, чтобы не замёрзнуть от неподвижности.
Позицию заняли за час до первой немецкой колонны.
Харченко устроился на правом склоне — хорошо, с пулемётом поперёк дороги. Деревянко с шестью людьми — левый фланг, за кустами. Основная группа — я, Огурцов, Петров и остальные — в перелеске справа от дороги, за поворотом.
Ждали.
Немцы пошли в одиннадцать.
Первая колонна — два грузовика с пехотой, броневик в хвосте. Небольшая. Я пропустил — слишком мало для такой позиции.
Вторая — через сорок минут — пять грузовиков, одна лёгкая пушка на прицепе, два мотоцикла с колясками впереди. Это уже работа.
Я ждал, пока мотоциклы войдут в поворот и скроются за перелеском. Потом — когда первый грузовик встал точно перед поворотом.
— Харченко.
Харченко ударил длинной очередью по мотоциклам. Одновременно — я из Mauser по водителю головного грузовика. Петров работал по второй машине, Огурцов — по кабине третьей.
Первый грузовик встал поперёк — точно как планировали. Второй ударил в него с хода. Пушка на прицепе перевернулась.
Пехота посыпалась из кузовов — немцы профессиональные, реагировали быстро. Рассыпались, залегли, начали стрелять в лес. Но стреляли в темноту — не видели нас толком.
Деревянко бросил гранаты по левому кювету — туда, куда залегла половина пехоты. Два взрыва, крики.
— Уходим, — сказал я.
Мы уходили через перелесок — быстро, не задерживаясь. Харченко снял пулемёт, нёс на плече. Немцы стреляли вслед, но в лесу и в темноте — мимо.
Тридцать минут до второй позиции.
К вечеру три засады дали следующее: восемнадцать убитых немцев, две машины уничтожены, одна перевёрнута, пушка выведена из строя. Наши потери — двое раненых, оба несерьёзно.
Рудаков слушал доклад молча.
— Хорошо, — сказал он. — Завтра — продолжать.
Продолжали три дня.
К девятому декабря немцы откатились от Химок, от Красной Поляны, начали общий отход. Темп засад нарастал: я ставил точки каждый день, менял места, не давал привыкнуть. Счёт убитых рос — я вёл его в тетради, как всегда.
На третий день Огурцов сказал:
— Они уже боятся этой дороги.
— Откуда знаешь?
— Колонны идут с охраной по флангам, — сказал он. — Пехота пешком вдоль леса, машины по центру. Это значит — ждут.
— Правильно замечаешь.
— Значит, менять место.
— Значит, менять место, — согласился я.
Он кивнул — удовлетворённо, как человек, который проверил гипотезу и она подтвердилась.
Клин.
Четырнадцатого декабря Рудаков вызвал меня снова.
— Задача другая, — сказал он. — Клин берут наши части с севера. Немцы будут отходить на запад по единственной дороге. Нам нужно эту дорогу перекрыть на час-полтора — пока наши не замкнут кольцо с другой стороны.
— Сколько немцев?
— Полк, может больше. Отходящих — организованно, с техникой.
— Сколько у меня людей?
— Сорок.
Я смотрел на карту.
Сорок против полка. Это не засада в обычном смысле — это заслон. Держать дорогу час-полтора силами сорока человек против нескольких сотен с техникой — это другой разговор.
— Место? — спросил я.
Рудаков показал на карте. Я смотрел — лесная дорога, сужение между двумя болотами. Объездов нет: болота справа и слева, лесная дорога — единственный маршрут.
— Здесь они пойдут?
— Разведка говорит — да. Единственный путь на запад в этом секторе.
Сужение между болотами. Это меняло расчёт.
— Нам не нужно их уничтожить, — сказал я. — Нам нужно заткнуть горлышко. Головную машину — и они встанут. Пока разбираются — время идёт.
— Именно, — сказал Рудаков.
— Тогда сорок человек достаточно, — сказал я. — Если позиция правильная.
Мы вышли на позиции ночью.
Сорок человек в темноте, по морозу — двигались тихо, я гнал темп. Дорога знакомая, я ходил здесь два дня назад.
Место нашёл быстро: сужение между болотами, как говорил Рудаков. Но увидел то, что не было на карте — слева от дороги, за болотом, шёл сухой гребень. Невысокий, метра три над уровнем дороги, заросший елями.
— Харченко, — сказал я. — Гребень слева. Оттуда — весь участок как на ладони.
— Понял, — сказал Харченко. Без лишних слов, пошёл.
Деревянко с десятью людьми — в лесу справа, за болотом. Обстреливают хвост колонны.
Основная группа — я, Огурцов, Петров и двадцать человек — у самого сужения, в ельнике. Первый удар — по голове.
— Как долго держим? — спросил Петров.
— Пока не скажу отходить.
— А если скажешь поздно?
— Не скажу поздно.
Он кивнул. Лёг в снег — правильно, на ветки, как я учил.
Ждали два часа.
Немцы пошли в начале восьмого.
Я услышал их раньше, чем увидел — гул двигателей, лязг. Не маленькая колонна — большая. Головным шёл бронетранспортёр, за ним грузовики, за ними пехота — много, шли плотно, торопились.
Я считал: пятнадцать машин видно, пехота за — не меньше двухсот.
Рудаков говорил — полк. Полк это и есть.
Головной бронетранспортёр входил в сужение.
— Харченко.
Харченко ударил с гребня — очередью по бронетранспортёру. MG-34 бьёт по броне неэффективно, но не это было нужно: водитель инстинктивно дёрнул машину вправо. Бронетранспортёр съехал передними колёсами в болото — сел на брюхо, встал поперёк дороги.
Это было всё, что требовалось.
Головная машина заткнула горлышко.
Второй грузовик ударил в него, встал. Третий затормозил. Колонна сжалась — машины встали вплотную, пехота сзади напирала.
Мы открыли огонь.
Это был не красивый бой — правды ради, красивых боёв не бывает. Это было шумно, хаотично, страшно. Немцы профессиональные — рассыпались быстро, начали охватывать с флангов. Они понимали, что нас мало, и понимали, что нужно продавить.
Я двигал группу — не держал на одном месте. Тридцать метров влево, удар, снова движение. Немцы стреляли туда, где мы только что были.
