У калитки стояла Нина Федоровна, кутаясь в старенький серый плащ, и взглянув на ее лицо, залитое слезами, Наташа схватилась за сердце, не в силах спросить, что случилось.
— Пойдемте! — выдавила из себя Лешко, когда Наташа открыла калитку, схватила ее за руку и потянула. — Пойдемте скорей!
Как была — в халате и тапочках, Наташа помчалась за ней по поселку, едва успевая, — взволнованная Нина Федоровна развила изумительную для своего возраста скорость. Прохожие удивленно смотрели вслед двум встрепанным, кое-как одетым женщинам. За дом от своего Нина Федоровна резко остановилась, Наташа налетела на нее, и обе они чуть не кувыркнулись в густые заросли ежевики.
— Теперь пойдемте тихо, — шепнула Лешко. — Тихо-тихо.
— Да в чем дело? — спросила Наташа, вцепившись ей в локоть и следуя за ней китайскими шажками.
— Тихо! Слышите?
Наташа насторожилась и спустя несколько секунд и вправду услышала какие-то странные звуки. Перепуганная и сбитая с толку, она не сразу поняла, что это такое, но потом различила мелодичные звуки гитарных струн, перебираемых чьими-то умелыми пальцами, и разобрала слова, выпеваемые хрипловатым, но приятным голосом — немного неуверенно, как будто поющий подзабыл, как это делается.
У тебя есть сын, у меня — лишь ночь.
У тебя есть дом, у меня — лишь дым —
Над отцом-огнем улетая прочь,
Он клубится льдом по глазам седым.
Наташа изумленно приоткрыла рот. Звуки долетали из-за каменного забора, окружавшего дом Лешко, — там кто-то пел песню группы «ДДТ» — пел вдохновенно и задумчиво, но совсем не печально. Она взглянула на Нину Федоровну, требуя пояснения, и та, улыбаясь сквозь слезы, потянула ее к своей решетчатой калитке.
— Смотрите, — шепнула она.
Наташа осторожно глянула в приоткрытую калитку и застыла. Она увидела двух мальчишек дошкольного возраста, которые сидели на ящиках возле стены и серьезно, внимательно слушали Костю Лешко. Он сидел на старом диванчике под навесом, пристроив неподвижные ноги на низкой скамейке, и, склонив голову набок, перебирал струны гитары. Неожиданно он прервал песню, сказал «Черт!» и начал подкручивать одну из струн, проверяя ее на слух. Наташа обернулась, и Нина Федоровна счастливо кивнула ей.
— С тех самых пор в руки не брал, — сказала она. — Вот как его тогда привезли сюда, так и не брал. А он ведь так играл раньше, даже песни сам писал… А вот сегодня вдруг — проснулась, слышу… — она мотнула головой, не в силах говорить дальше, немного отдышалась и спросила: — Ну разве это того не стоило? Посмотрите на него! Разве ж это того не стоило?
Не ответив, Наташа толкнула калитку, и Костя вскинул голову, и его пальцы застыли на струнах. Несколько минут они настороженно смотрели друг на друга, ожидая, кто заговорит первым и что скажет. Наконец Костя не выдержал и махнул ей рукой.
— Ну, иди сюда, чего ты там стоишь?! Садись, места хватит! Спит еще твой приятель!
Его голос звучал немного смущенно.
Наташа, все еще не в силах поверить, что произошла не катастрофа, которую она предчувствовала, а нечто совершенно противоположное, подошла и опустилась на диван так, как начинающий йог опускается на ложе из гвоздей. Костя быстро взглянул на нее, пригладил редеющие светлые волосы и грубовато сказал:
— Руку дай!
Она растерянно протянула руку. Костя оставил гитару, сжал ее дрожащие пальцы и накрыл другой ладонью, внимательно глядя Наташе в глаза. Он смотрел долго, потом отвернулся, отпустил ее и снова взял гитару. Никто из них ничего не сказал, да это и было бы лишнимслова бы показались лишь пустым нагромождением звуков, они не смогли бы выразить то-го, что было высказано на особом языке, понятном лишь им двоим. Пальцы Лешко пробежали по струнам, и он весело спросил:
— Ну, что дальше играем, пацаны и девчонки?!
— Еще из дяди Шевчука, — сказал один из «пацанов», подделываясь под солидный мужской бас. Костя снова склонил голову набок, и гитара снова зазвучала в прозрачном осеннем воздухе. Наташа, прижав ладонь к щеке, слушала, глядя на проворные пальцы Кости, на щербатые улыбки мальчишек, на стоящую у калитки Нину Федоровну, думая ее недавними словами: «Разве это того не стоило? Вот так-то действительно все просто и понятно. Ведь правда же стоило? Правда же?»
Слава провел в доме Лешко еще полторы недели, и все это время Наташа больше не мучилась угрызениями совести — она мчалась вперед легко, словно стрела, выпущенная из лука в невидимую цель, — легко, спокойно и уверенно, наслаждаясь полетом.
За это время она нарисовала еще четыре картины.
* * *
В один из ноябрьских дней Слава твердо сказал, что завтра им придется покинуть поселок. Хотя Наташа и знала, что вскоре он заговорит об этом, новость все равно застала ее врасплох и, сидя с ногами на кровати, замотавшись в одеяло, она ошарашено смотрела на него, не зная, что ответить. Ей не хотелось уезжать — она привыкла к поселку, здесь ее любили и уважали, здесь были ее друзья…
…жрецы…
…и сама мысль о том, что придется оставить это все, переехать на новое место, где никого не будет, где она снова окажется в одиночестве, была невыносима.
— Нет, — сказала она и сама испугалась сказанного. Слава, уже начавший складывать свои вещи в большую спортивную сумку, медленно поднял голову и посмотрел на Наташу очень внимательно. После болезни он сильно изменился и не только внешне, отпустив бороду и став походить на мрачного отшельника, позабывшего дорогу в свою пещеру, — что-то изменилось в нем самом, словно надломился какой-то невидимый стержень, словно некие часы испортились и стрелки разом скакнули лет на двадцать вперед. До смерти Нади и истории с дорогой Слава был жизнерадостным парнем с отличным чувством юмора. Он не отличался особой привлекательностью, но ее с лихвой заменяло мощное, теплое обаяние. Сейчас от всего этого не осталось и следа, зато его внешность приобрела особую красоту — угрюмую, строгую, зрелую мужскую красоту, и Наташа замечала, что многие женщины поселка, если Слава появлялся на улице, провожали его заинтересованным и где-то даже мечтательным взглядом. Слава почти перестал общаться с людьми, даже с Наташиными «жрецами», и если кто-то пытался его разговорить, он отделывался резкими, иногда даже грубыми ответами. Вернувшись из дома Лешко, он жил словно пристально присматриваясь к чему-то внутри себя, и хотя они с Наташей продолжали спать вместе, ей казалось, что сейчас он был совершенно чужим человеком — больше, чем три года назад, когда Надя их познакомила. Наташа боялась — и за него, и его самого. Несколько раз она пыталась заглянуть к нему внутрь, понять, что же случилось, но он ее не пускал, отворачивался, уходил. И сейчас, когда Слава посмотрел на нее, Наташа инстинктивно втянула голову в плечи и слегка съежилась. Он заметил это, и по его лицу пробежала тень.
— Почему?
Путаясь в словах, Наташа попыталась объяснить, но Слава перебил ее.
— Не нужно, я понимаю. Не хочешь бросать своих жрецов и свою работу. На новом месте ведь придется начинать все заново, правда? И кроме меня там никого не будет, а я — не лучшее общество для богини!
— Опять ты начинаешь…
— Я говорю то, что вижу! — Слава встал и подошел к кровати, и Наташа уставилась на свое одеяло в синюю и белую клетку, прижав ладони к вискам и стягивая назад волосы, и без того туго закрученные на затылке. — Послушай меня — хотя бы один раз, сейчас, послушай. Нам нужно уехать! В поселке только и разговоров, что о тебе, друзья эти твои постоянно сюда таскаются! Неужели ты не понимаешь, как это опасно?! Кроме того, скоро зима, а это место для холодов совершенно не приспособлено. Поедем, — его голос зазвучал мягче, он сел на кровать и положил руки Наташе на колени, — вот увидишь, еще все будет хорошо. Поживем в Симферополе, я уже договорился насчет дома — тебе там понравится.
