Системный разведчик. Адаптация. Том 3 (СИ) - Юрич Валерий

Глава 31

Он стоял неподвижно. Руки вдоль тела. Винтовка — на ремне за спиной. Стоял и просто смотрел. И было в этой неподвижности что-то такое, от чего мне стало не по себе, хотя я и понимал причину.

А вот Маша не понимала.

Почувствовав взгляд, она подняла голову и посмотрела на облеченную в кибр фигуру, на красные огоньки визоров. И я тут же почувствовал, как что-то в ней напряглось — инстинктивно, на уровне подсознания. Она слегка отодвинулась назад, поближе к Снегу. Пальцы непроизвольно сжались на белой шерсти волка.

— Алекс, — напряженно произнесла она, не отрывая взгляда от Призрака. Голос звучал ровно, но с тонкой, звенящей ноткой, как у готовой лопнуть струны. — Кто это?

Я промолчал и перевел взгляд на Призрака, многозначительно подняв бровь.

Он не шевелился. Стоял, как столб. Красные точки горели, не мигая. И я подумал, что, наверное, за стеклами визора сейчас происходит нечто, что не предназначено для посторонних глаз. Что-то, для чего суровые мужики прячут лица за шлемами.

Потом его руки поднялись. Медленно. Как будто каждый сантиметр давался с огромным усилием. Пальцы кибра — толстые, неуклюжие — нашли пневмозащелки шлема. Раздались два сухих щелчка, а за ними — тихое шипение разгерметизации.

Шлем начал медленно съезжать с головы. Нехотя, словно сопротивляясь. В этот миг мне показалось, что именно так снимают маску, за которой прятались слишком долго.

Рыжая борода. Сжатые в нитку губы. И пронзительные голубые глаза, которые сейчас предательски блестели.

Маша перестала дышать.

Секунда. Две. Три. Я считал. На четвертой она вздрогнула — всем телом, как от удара, — и ее губы шевельнулись. Без звука. Просто сложились в форму имени.

— Дядя… Миша?.. — словно до сих пор не веря своим глазам, прошептала она.

Михаил судорожно кивнул. Челюсть бывалого вояки заходила ходуном.

И тут Машу прорвало.

Не медленно и постепенно, а за один короткий миг. Создавалось ощущение, что рухнула стена, которую она выстраивала все эти часы. С момента, когда я сказал ей, что отец и брат мертвы. Всю эту страшную и долгую ночь она держалась. Стиснув зубы, сжав кулаки, заталкивая все вглубь себя, туда, где не болит, потому что нельзя было позволить себе разваливаться. Не сейчас. Не здесь. Не при посторонних.

Но дядя Миша — это не посторонний. Дядя Миша — это руки, которые обнимали и подбрасывали ее к потолку, когда она была еще совсем маленькой девчушкой. Это голос, который рассказывал на ночь легенды про Сципионов. Это запах табака и оружейной смазки. Дом. Детство. Все то, чего больше нет.

Слезы хлынули градом — не потекли, а именно брызнули, как вода из водосточной трубы.

— Васька… — Она резко вскочила и покачнулась. Ноги еще плохо ее держали. — Папа… Их больше… Дядя Миша… Он… им головы… — Слова рвались, путались, налезали друг на друга, как щепки в водовороте. — … Я не успела… они уже… а потом темнота, и я не могла…

Она рванулась к нему, споткнулась о камень, чуть не упала, но удержалась и, подбежав, судорожно прижалась к Михаилу. К его кибру. К холодной полимерной броне, которая не греет и не утешает.

Но руки, которые осторожно легли на ее спину, они утешали.

Михаил прижал ее к себе. Аккуратно, как прижимают ребенка. Словно тот, кто привык ломать людей этими руками, внезапно вспомнил, что ими можно еще и успокаивать. Одна ладонь на спине, вторая на затылке, легонько, едва касаясь, гладит по волосам.

— Знаю, — сказал он. Голос хрипел и ломался. — Знаю, Машка. Знаю.

Она рыдала. Громко, надрывно. Так, как не рыдала ни разу за все это время. Даже когда узнала про отца.

— Ничего… — Михаил гладил ее по спине. Пальцы кибра двигались невесомо, почти нежно. — Ничего… Как-нибудь… Как-нибудь переживем. Я теперь с тобой. И позабочусь о тебе. Слышишь? Я с тобой.

Маша не слышала. Или же слышала, но не могла ответить. Только вцепилась в нагрудник его кибра обеими руками и продолжала рыдать — так, будто пыталась выплакать все горе мира.

Я стоял в трех шагах и смотрел на лицо Михаила.

Скорбь — тяжелая, каменная, как плита на могиле. Вина — не абстрактная, а конкретная, с именами, датой и адресом. И поверх всего этого — нежность. Несвойственная, непривычная, неудобная, как новая тесная обувь на стертые до крови ноги. Отцовская нежность человека, у которого никогда не было детей. Который не знал, как это — держать кого-то в своих железных руках не для того, чтобы сломать, а для того, чтобы не позволить сломался.

Он учился прямо сейчас. И, насколько я мог видеть, у него получалось.

Я отвернулся. Но не потому, что меня что-то отвлекло. А потому, что есть моменты, на которые посторонним глазеть нельзя.

Рыдания постепенно начали стихать. Маша все еще всхлипывала, вздрагивала, но уже не кричала. Михаил продолжал ее обнимать и при этом что-то тихо и неразборчиво бормотал. Может, осмысленные фразы. Может, просто что-то бессвязное. Иногда и этого бывает достаточно.

Я дал им еще минуту. А потом повернулся и сказал — негромко, без нажима, но так, чтобы оба услышали:

— Пора уходить. Скоро здесь будет жарко.

Михаил поднял голову. Кивнул. Глаза были красными, но сухими. Что бы там ни творилось у него внутри, наружу он выпустил ровно столько, сколько мог позволить бывалый вояка. Ни каплей больше.

Внезапно у меня за спиной раздался легкий шорох. Я схватил автомат и крутанулся на сто восемьдесят градусов. Треск веток. Движение в подлеске — слева, справа, отовсюду разом. Я хотел уже выдать очередь и броситься в укрытие, как вдруг замер.

Из чащи выступали волки.

Три. Пять. Десять. Гримлоки — огромные, матерые, с загривками на уровне моих глаз. Серые, бурые, черные. Молчаливые, как сама чаща, из которой они появились. Они выходили из-за стволов, из-за валунов, из утреннего тумана — и занимали позиции вокруг нас.

Я почувствовал, как что-то отпустило в груди. Вся стая в сборе. Не надо отдавать лишние команды на отход и беспокоиться за сохранность группы Снега.

Теперь уже точно можно быстро уходить, не тратя драгоценное время на соединение отрядов.

Я посмотрел на Снега. Волк уже стоял на ногах — покачивался, берег левую лапу, но стоял. Рана затягивалась: обугленные края сомкнулись, новая шкура — розовая, нежная — наползала на поврежденный участок. Регенерация делала свое дело. Но плечо все еще выглядело хреново.

Я прикинул расстояние, которое нам предстояло покрыть. Предгорья. Спуск на равнину. Река Ижица. И потом долгий путь до северной аномальной зоны. Десятки километров. Мой вес на раненом Снеге — это лишняя нагрузка, которая замедлит регенерацию и, возможно, ухудшит состояние неокрепшего гримлока.

— Побегу на своих двоих, — решительно произнес я, глянув на белого волка.

Он не стал спорить. Просто негромко рыкнул. Коротко. Повелительно.

Я озадаченно посмотрел на Снега.

Он мотнул головой в сторону стаи. Едва заметный жест — больше даже просто взгляд, чем движение. И от группы отделились двое. Самые крупные самцы. Один — темно-серый, с широкой грудью и лапами толщиной с мое бедро. Второй — бурый, чуть ниже, но шире в холке, с рваным ухом, без одного глаза и со старым шрамом через всю морду.

Они подошли. Серый — ко мне. Бурый — к Михаилу.

Я посмотрел на Снега. Потом на серого. Потом снова на Снега.

— Ты хочешь, чтобы я ехал на нем?

Ментальный ответ пришел мгновенно — теплый, утвердительный, с оттенком легкого нетерпения. Как у отца, которому надоело объяснять ребенку очевидное.

— А второй? — Я кивнул на бурого, стоявшего перед Михаилом.

Снег мотнул головой в сторону бойца в кибре. Ответ хоть и не прозвучал, но был четким и однозначным.

Я знал, что гримлоки не выносят людей. Генетически, инстинктивно — на уровне, который не исправляется ни дрессировкой, ни временем. Для дикого гримлока человек — это запах, который вызывает два рефлекса: бежать или убивать. Снег и Тень — другое дело: Система, связь питомца с хозяином, общая сеть. Но эти десять — дикие. Без Системы. Без связи. Я не знал, что от них можно ждать в такой ситуации.