— Их… не будет.
— Извольте объясниться.
Он сердится? Или еще нет? Чем-то уже насторожен, это видно. Но остановиться невозможно.
— Объект не подлежит модификации.
— Как прикажете это понимать?
Все годы упорного труда поставлены на кон. Но ты же уверена в своих выводах? Нет причин сомневаться. Тогда не трусь!
— Таков мой вердикт. И любой сканер, к которому вы обратитесь, скажет вам то же самое.
Не нужно было этого добавлять. Хвастовство ведь больше вредит, чем помогает… Но почему же он тогда ободряюще подтверждает:
— Вы — лучший. — Значит, она не ошиблась? Все правильно? Только почему его взгляд такой… такой… Растерянный? — И все же это не меняет действительности.
Нет, показалось. Зрение подводит, как часто бывает после долгого сканирования.
— Значит, не подлежит?
— Целиком и полностью.
— Причина?
— Степень развития нервной системы. Его раса еще не достигла уровня, с которого становится возможной биоинструментальная комбинаторика. Будь он старше даже на одно поколение, я бы, пожалуй, взялась провести ряд первичных модификаций. Но с определенным риском для конечного результата… Да, вероятность успеха вызывает сомнение даже при более подходящих исходных.
— И совсем ничего нельзя сделать?
— Милорд!
— Понял, понял, не надо так грозно сдвигать брови.
Грозно? Да тут впору расплакаться! Пусть в происходящем нет ничьей вины, ей бы больше всего на свете хотелось… Хоть прямо сейчас. Только это не приведет ни к чему, кроме неизбежной гибели субнормала, в котором лорд Айден почему-то столь очевидно нуждается. И все, что можно сказать:
— Мне очень жаль.
— Жаль?
— Поскольку этот субъект имеет для вас особое…
— Доктор, если вы произнесете еще хоть слово, я буду вынужден принять меры. Соответствующие ситуации.
— Как прикажете, милорд.
Вот теперь уж точно лучше промолчать и поклониться. Так низко, как получится.
— И конечно, итоги проведенного вами осмотра не должны стать доступными для широкого круга… Я понятно излагаю?
— Вне всяких сомнений, милорд.
— Можете быть свободны.
Не отлучение от двора, и это уже хорошо. Но он все-таки недоволен. Ею? Кем-то другим? Может быть… собой? Нет, прочь, прочь крамольные мысли! И скорее прочь с глаз милорда!
Вахта вторая
Кто над нами вверх ногами? Нет, не угадали. По потолку у нас ходит высокий блондин в черном…
Ну, строго говоря, ботинки у него оба черные. Как и другая одежка, напоминающая нечто среднее между камзолом, мундиром, плащом и чем-то там еще. Штаны точно есть: их хорошо видно, потому что полы верхнего длинного… Пусть будет сюртук, на том и порешим. И — да, полы отгибаются. Вниз. Примерно от середины бедер.
В чем фокус? Что-то элементарное. По меркам блондина, конечно. Пока корабль дрейфует, искусственная гравитация поддерживается на минимально необходимом узкопотоковом уровне. Вот когда двигатели переведут в маршевый режим, условия обитания придут в норму, необходимую для…
Всю эту бесспорно важную, но неудобоваримую информацию он вывалил сразу же, как появился в поле моего зрения. Поле, кстати, очень узком из-за крыльев подголовника лежанки, на которой меня расположили. Может, блондин лично постарался, может, кто-то другой подсобил. Хотя, вполне возможно, особой помощи и не понадобилось: если парень скачет между переборками, как кузнечик, значит, и мое тело сейчас почти ничего не весит.
Заманчиво было бы попробовать и самому попрыгать в невесомости, но увы, скован в возможностях. Вернее, связан. Ремнями, отдаленно напоминающими об автомобилях и гонках. Или о парашютах.
Зачем привязали? А шут его знает. Блондина положение вещей не смущает, значит, и я промолчу.
Хотя, если парень продолжит маячить под потолком вниз головой еще пару минут, за меня заговорит мой желудок. Полным быть он физически не может, но готов постараться. Выложиться, так сказать.
— Эй.
Ходит. Взад-вперед. По-профессорски заложив руки за спину.
— Ты можешь…
О, вот и первый спазм уже на подходе. Топчется где-то посередине позвоночника.
— Не мельтешить там, а?
Ффух! Остановился. Слава богу.
— Ты что-то хотел сказать?
— Э…
— А я как раз хочу. Или должен?
Все что угодно. Хоть еще одна лекция про двигатели и гравитацию, только бы не шлялся больше у меня над головой.
— У твоего народа такой запутанный язык… Трудно правильно подбирать слова.
Иностранцу-то? Почти невозможно. А он ведь чужой и формально, и неформально.
— Я должен извиниться. Хочу попросить прощения.
— А что-то одно нельзя выбрать?
Его волосы смешно торчат в разные стороны пушистым шариком. Этакий мальчик-одуванчик.
— Одно?
— Ну да.
— Это не полностью синонимичные идиомы?
Ой-ой-ой. Нет-нет-нет. Никаких терминов, умоляю! Папа-лингвист и мама-филолог — лучшая прививка от лишней учености.
— Больно? Где?
Беспокоится? Кто бы мог подумать.
— С чего ты взял?
— Твое лицо. Выражение стало таким, будто…
А, от воспоминаний? Бывает. Ты еще нервный тик в моем исполнении не видел!
— Дело прошлое. Забей.
— Если пояснишь, что и куда, непременно это сделаю, — пообещал блондин. — Немного позже. Нам нужно поговорить, пока мой транслятор еще работоспособен.
— А потом он гикнется?
Задумался. Перебрал что-то в мыслях, а может, даже передвинул: мозги скрипели почти ощутимо. Потом тряхнул головой, распушаясь еще больше:
— Времени мало. Слушай. Пожалуйста.
Когда меня так слезно просят, не могу отказать. Да и вообще не могу. Не умею. Но с речью у блондина и впрямь творится какая-то чертовщина: слова стали звучать резче, разрывая фразы на части, как если бы вместо человека со мной вдруг начал разговаривать плохо настроенный электронный переводчик.
— Мы не похожи друг на друга. Отличны. Различны. Один уровень. Этаж. Надстройка. Сопроцессор. У меня. У тебя — нет.
Мог бы сэкономить силы, дружище. Конечно, мы разные! Ты бороздишь космические просторы, я за всю свою жизнь самолет живьем от силы пару раз видел.
— Это проблема. Не беда. Есть решение.
Он так меня успокаивает? Мило. Только ничуточки не успокоительно.
— Техника не сможет. Не состыковать интерфейсы. Надо влиять на материю. Органику. Плоть.
Наверное, мне стоило бы уже забеспокоиться и сделать ноги. Если бы они тоже не были пристегнуты к этому долбаному креслу-кровати.
— Не больно. Не страшно. Временная мера. Средство коммуникации.
Я, конечно, согласился слушать, не перебивая, но язык так и чешется спро…
По лежанке прошла волна дрожи. Ну прям массажное кресло, ни дать ни взять! Только кто на кнопку нажал?
Фррр!
Блондин спикировал строго вниз, переворачиваясь и приземляясь на ноги в сто раз точнее, чем гимнаст после опорного прыжка.
— Готово. Сейчас. Жди.
А что мне еще остается, спрашивается?
Ощущения изменились. Если до визита моего, скажем так, работодателя-похитителя дышать было удивительно легко, несмотря на ремни, то теперь тело обрело прежний вес, а кресло — кучу выпуклостей где надо и где не надо. Нет, лежать было по-прежнему вполне уютно, но мягкость перины канула в прошлое безвозвратно.
Сон разума рождает чудовищ, а тишина и одиночество обостряют воображение. В ненужном направлении, что особенно неприятно. В голову полезли многочисленные желтопрессные истории о похищении людей инопланетянами, и почему-то память стыдливо умолкала всякий раз на вопросе без ответа: если кого-то куда-то забрали для опытов, а он вернулся и рассказал о своих приключениях, то может, все не так уж и страшно?
Хотя бояться уже поздно. Раньше надо было. Например, за шаг до стальной громадины, вспоровшей пространство над Фаниным имением. А ты что сделал? Воодушевился, ага. В состоянии душевного подъема мозги всегда отказывают, это факт, с которым не поспоришь. И кстати, очень может быть, что я все-таки успешно свихнулся на почве расстройства карьеры, потому окружающие события — не более чем бред умалишенного, а значит, совсем скоро явится медбрат с душеспасительным укольчиком, и Стасик благополучно…
