— Свои! — крикнул Мятлев громко. — Свои, отец!
Человек не пошевелился. Тогда он посмотрел на звёздочку у меня на шапке. Долго посмотрел. Потом сел на землю и заплакал.
Из ближайшего подъезда вышли трое. Потом ещё. Через десять минут на улице стояло человек сорок, и они не подходили близко, а стояли метрах в десяти полукругом и смотрели.
Женщина в платке подошла первой. Она подошла ко мне, посмотрела снизу вверх и что-то спросила по-венгерски.
— Руссу!
— Товарищ капитан, я по-венгерски не…
Она поняла, что мы не поняли, и повторила по-немецки, медленно, по слову.
Немецкий я знаю плохо. Но эти слова я разобрал.
Она спросила, правда ли, что немцы ушли.
— Ушли, — сказал я. — Ушли. Всё.
Она поняла интонацию, обернулась к остальным, что-то им сказала, и по толпе пошло движение.
— Кабанов, — сказал я, не оборачиваясь. — Бегом к Вострикову. Доложи: обнаружено гетто, живых много, точное число неизвестно, нужны медики, нужно продовольствие, нужен транспорт. Понял?
— Есть!
— Бегом.
Он побежал.
Мы простояли там два часа.
Я зашёл в один дом — в один, больше не пошёл. В квартире на первом этаже было двадцать восемь человек. Я их сосчитал, потому что считать — это то, что я умею делать в любом состоянии.
Двадцать восемь человек в двух комнатах. Печь холодная. На подоконнике стояла кастрюля. В кастрюле была вода, и больше ничего.
У окна на стуле сидела старуха, замотанная в одеяло, и не повернула головы, когда я вошёл. Мальчик лет восьми стоял у стены и смотрел на меня. Такого лица у восьмилетки быть не должно — ни страха, ни радости, ни любопытства.
Я вышел.
Во дворе меня нашёл Тюлькин.
— Товарищ капитан.
— М?
— Я раздал, — сказал он.
— Что раздал?
— Всё, — сказал Тюлькин и посмотрел мне в глаза. — Ротное хозяйство. Крупу, консервы, сахар. И энзэ тоже.
— Энзэ.
— Энзэ, — подтвердил он. — Виноват, товарищ капитан. Разрешения не спрашивал. Готов понести.
Я посмотрел на него.
— Порфирий Игнатьевич.
— Я.
— Спасибо.
Тюлькин моргнул.
— Так это… — сказал он. — Так а как иначе-то?
* * *
Двадцать шестого января под нами обвалился дом. Мы сидели на втором этаже углового здания и работали оттуда по перекрёстку — трофейный пулемёт в окне, я, Кабанов, Пшеничный и четверо из взвода Мятлева.
Немцы подтащили самоходку и начали бить по нижнему этажу.
— Уходим! — заорал я после третьего снаряда. — Все вниз, через двор!
Мы успели дойти до лестницы, когда четвёртый снаряд вошёл под нами.
Пол ушёл.
Я не помню, как падал. Помню, что стоял, а потом лежал, на мне было что-то тяжёлое, было темно и полно пыли, и дышать этой пылью было нельзя.
Я попробовал двинуть руками. Руки двигались. Ноги тоже, только правая упиралась во что-то.
— Кабанов!
Кашель справа.
— Тут я…
— Живой?
— Вроде.
— Пшеничный!
Тишина.
— Пшеничный!!!
— Не ори, командир, — отозвался снайпер откуда-то снизу и очень спокойно. — Я под балкой. Меня не давит, но я не вылезу.
Сверху застучало.
— Товарищ капитан!!! — глухо, через плиты, голос Шабанова. — Вы где⁈
— Здесь! Нас четверо слышно, остальных не знаю!
— Разбираем!
— Гриша, не сверху! — заорал снизу Лунарь. — Не с гребня! Обходи, вон оттуда, где плита на плиту легла!
Разбирали сорок минут.
Меня вытащили вторым. Когда меня тянули за руки, я упёрся левой ногой и ощутил такой букет, что я на секунду перестал видеть.
— Стой! Стой, нога!
Меня положили на кирпичи. Степан присел рядом, ощупал бедро, потом колено, потом голень.
— Больно?
— Больно.
— А так?
— Так больнее.
— Кость цела, — сказал он через минуту. — Мышца битая. Товарищ капитан, вам бы в госпиталь.
— Кость цела?
— Я же сказал — цела.
— Тогда не в госпиталь.
Степан посмотрел на меня, потом на Шабанова, потом опять на меня.
— Тогда хоть палку возьмите.
— Не возьму.
— Возьмите палку, товарищ капитан, — сказал Шабанов. — Или я вас на себе понесу. Мне не тяжело, я борец.
Палку я взял.
Из семерых, бывших на втором этаже, не хватало одного — бойца из мятлевского взвода по фамилии Гриценко. Копали до темноты. Нашли его под перекрытием, целиком накрытого плитой, и вытаскивали ещё час, подводя под плиту брёвна и поднимая её домкратом от грузовика.
Когда подняли, Мятлев наклонился, посмотрел и сказал:
— Сразу.
— Точно?
— Точно, товарищ капитан. Он даже руки не поднял.
Двадцать девятого января мы брали квартал у Керепешского кладбища, и в этом квартале был перекрёсток, а на перекрёстке — развалины.
Дом обрушился давно, недели за три до нас — поперёк улицы, так что вместо перекрёстка была гора битого кирпича метров пяти высотой и метров сорока в поперечнике.
Немцы сидели за этой горой. Обойти было можно — через два двора и сквозной подъезд — и я как раз собирался обходить, когда с той стороны перестали стрелять.
Совсем перестали.
— Ушли? — спросил Мятлев.
— Может, ушли. Может, приманивают.
— Проверить?
— Проверить.
— Я схожу, — вызвался Гацоев.
Он пошёл, как ходил всегда: первым, впереди своих, по-хозяйски, выбирая, куда ставить ногу. Я видел его со своего места — он поднимался на завал сбоку, наискось, не по гребню, где силуэт, а вдоль, в тени стены.
Правильно поднимался. Как учил своих полтора года. Горец сделал очередной шаг — аккуратный, меж двух обломков кирпича — и коротко, сухо, почти неслышно по сравнению с артиллерией, взорвалось.
Я ломанулся к облаку кирпичной пыли, отчаянно опираясь на палку. Она застряла в обломках, я ее выбросил и дальше бежал игнорируя подламывающуюся ногу.
— Товарищ капитан, стой! Там мины!!!
Да знаю я!
Гацоев лежал на боку, на битом кирпиче, метрах в четырёх от места, где наступил на немецкий подарок. Я упал рядом на колени и взял его за плечо.
Он был жив.
Он посмотрел на меня, и во взгляде его было удивление.
— Тембол.
Он открыл рот, попытавшись что-то сказать. Я наклонился к самому его лицу, пытаясь услышать, но он не сказал ничего — выдохнул в последний раз и в последний раз посмотрел на затянутое серыми, тяжелыми облаками, небо.
Дав Темболу немного полюбоваться, я закрыл ему глаза.
* * *
Льва прислали через два часа, с двумя сапёрами.
Он прошёл по завалу с щупом, снял ещё три мины и спустился ко мне.
— Восемь метров прошёл, — сказал он. — Три мины. Значит, они там всё засеяли, когда уходили.
— Лев.
— Да?
— Он их не увидел.
Лев снял очки, протёр стекло о рукав и надел обратно.
— А их и не видно, — ответил он. — На земле мина след оставляет, Вась — земля осела, трава примята, цвет другой — опытный человек читает. А тут кирпич. Крошка. Мина ставится за десять секунд, присыпается горстью щебня, и через сутки эту мину не найдёт даже тот, кто её ставил.
— Совсем?
— Совсем, — сказал Лев. — Только щупом. По пятнадцать сантиметров.
Он посмотрел на завал:
— Тут работы на двое суток. Я останусь.
Я сидел на кирпичах и смотрел на этот завал.
Гацоев ходил по горам двадцать лет. Он читал осыпь как книгу. Он видел на склоне след, которому три дня. Он мне однажды показал в темноте место, где прошли люди, и показал по камню, и я тогда ничего не увидел, даже когда он ткнул пальцем.
В горах он бы её увидел. А здесь не горы. Здесь битый кирпич.
Ногу Гацоеву оторвало выше колена. Её нашёл Шабанов — в стороне, метрах в семи, под куском стены. Он вытащил её оттуда, а потом сел рядом на кирпичи и просидел так минут пять, ни на кого не глядя.
Потом встал, расстегнул шинель, снял её и стал заворачивать.
— Гриша.
— Товарищ капитан, — сказал он, не оборачиваясь. — Не надо сейчас. Я сам.
