Вахмистр (СИ) - Фиттер Марк

— Это вам госпожа Да Цзе поведала? — я вежливо улыбнулся, пуская стрелу наугад и сохраняя полнейшее хладнокровие. Нужно было нащупать ту нить, что связывала этого неизвестного мне французского офицера с моей личной историей. Слишком уж он был осведомлён о моих делах.

— Истинно так, пластун, — рассмеялся Кэп. — Мгновенно уловили суть. Да, она самая. К слову, она же перехватила ваше письмо, кое предназначалось вашей возлюбленной. Но сдаётся мне, любезный, в тех строках было не токмо нежное послание даме сердца. А посему предлагаю вам сделку, весьма для вас выгодную. Японцы, чтоб им пусто было, никого на пушечный выстрел не подпускают к разработкам противошагоходного вооружения для пехоты. А ведь у них ныне самый передовой опыт — именно на их театре военных действий бронированные шагоходы сошлись в первых крупных баталиях, в товарном количестве.

— Можете не продолжать, — я поднял руку, останавливая его. — Буду для вас стараться, ежели дадите слово передавать мои письма в экспресс-почту, дабы доходили они до адресата без малейшего промедления.

— По рукам! Свою графскую печать на них ставить буду — долетать станут в одночасье! Слово французского офицера! — Он поднялся с места, протягивая мне руку.

— Постараюсь приложить все свои силы на благо наших держав. Слово казака, — ответил я, поднимаясь и пожимая его жилистую ладонь. — Ну а теперь, выпьем за знакомство и успех наших авантюр.

Интерлюдия

— Мусенька, — пожилая нянька, словно вихрь, ворвалась в покой девицы, что корпела над тетрадью для чистописания. — Мусенька, ты где успела эдакого французика подцепить?

Негодованию Софьи Павловны не было предела. Она потрясала зажатым в кулаке письмом, бросая на подопечную укоризненные взгляды. Хоть Мария Игоревна Щербак и была уже невестой на выданье, старушка, знавшая Машеньку и её брата Александра ещё с пелёнок, не оставляла над ними своей опеки.

— Что вы, Софья Павловна, с какими французами⁈ — всплеснула руками девушка, однако взгляд её, полный девичьего любопытства, тут же прилип к гербовой печати. — Да посмотрите же, матушка, оно заказное! А конверт-то, конверт! Я такие только у батюшки видывала. Ну же, дайте его мне!

— Ах, не знакома, говоришь? Ну, погоди, негодница, я всё батюшке твоему доложу, доиграешься! На гимназических вечерах, не иначе, подцепила! Сказывала я Игорю Юрьевичу, что не след тебе на эти собрания ходить, — не унималась прислужница, отчасти из вредности, отчасти от стариковской тревоги. Письмо-то, хоть и скреплено графской печатью да украшено изысканно, могло быть не токмо невинным приглашением, а и смутой для неокрепшего сердца.

После короткой перепалки конверт всё же перекочевал в изящные ручки барышни. Машенька прижала послание к груди, чувствуя в нём некую тайну. В воображении её тотчас возник образ рыцаря на белом скакуне или молодого офицера в расшитом золотом мундире.

Поправив тёмно-синее гимназическое платье и разгладив чёрный фартук, она поспешила в гостиную. Там, в глубоких креслах у догорающего камина, беседовали отец с братом. Мужчины, как обычно, предавались воспоминаниям о восточной кампании Александра, скрашивая досуг бокалами вина.

— Что за письмецо принесла? — удивился глава семейства, с интересом разглядывая конверт в руках дочери.

— А сейчас разузнаем, — усмехнулся брат и, приказав подать серебряный нож для писем, без церемоний вытянул бумагу из рук сестры.

— Сашюр, ну что ты! — вскрикнула Мария, хватая его за рукав.

— Цыц, мала ещё! Чёрт ведает, что за француз тебе пишет, — отрезал старший брат. Вскрыв конверт, он извлёк на свет лист прескверной бумаги. — Это что за пасквиль? Ха! На, читай сама!

Он с пренебрежением протянул ей листок. Машенька опешила от такого разительного контраста между благородным конвертом и грубоватым содержимым. Любопытство, однако, взяло верх, и она принялась читать про себя. К её изумлению, несмотря на нескладный слог и огрехи в правописании, слова в письме были добрые, душевные. Писал явно не француз, а простой солдат — рука дрожала, буквы выводились с трудом. Она явственно представила себе парня, сжавшегося в окопе при тусклом свете лучины, старательно начертавшего каждое слово. Сердце её невольно сжалось от жалости и щемящего тепла.

— Папенька, — промолвила Мария, окончив чтение и подняв на отца растерянный взор, — а разве дарили вы мне какую керосиновую лампу? Никак не припомню…

— Что ты мелешь? — отозвался Игорь Юрьевич, уже и забывший о дочери, до того увлекли его военные байки сына. — Никаких ламп. Ты что там вычитала, дитя?

— А вот, поглядите, — она снова впилась глазами в строки. — «Надеюсь, вы прочтете письмо сие, нежась под теплым светом подаренной мною керосиновой лампы».

— Тьфу, бред сивой кобылы! — фыркнул отец, выхватив бумагу из её рук и пробежав глазами. — Сентиментальная чепуха. Видать, шутка того самого графа: собирает солдатские записки, суёт в конверты с гербами да рассылает кому ни попадя. Не отвечай, милая, — пустой это розыгрыш, недостойный порядочной девицы.

Он скомкал письмо и с досадой швырнул в камин. Бумажка, хоть и не долетела до самого пламени, упала на горячие угли и начала опаляться по краям.

— Отец! — вскрикнула Мария, бросившись к огню. — А вдруг он ждёт ответа? Надобно же поддержать человека! Неужто не жалко? Он там, бедненький, кровь за Отечество проливает… ой!

— Обожглась, дурёха? — подскочил Александр, когда сестра выдернула из огня дымящийся клочок.

— Тут буквы! Погляди, Александр, буквы! — Она с изумлением уставилась на обгоревшую бумагу: среди копоти, на опалённых участках, проступал отчётливый текст, невесть откуда взявшийся.

— Что? Какие ещё буквы? — Отец и брат, ничего не понимая, в недоумении склонились над ней. Но стоило Марии поднести лист ближе, как и впрямь — меж строк проступили чёткие слова.

— Тайнопись! — тотчас сообразил Александр. — Слыхивал я про такие чернила. Ну-ка, что там про свет лампы? Погодите, сейчас мы его выявим. Муся, сдаётся мне, не просто солдат тебе пишет…

Брат, сгорая от нетерпения, сам сбегал за лампой. Приставив опалённый клочок к горячему стеклу, он наблюдал, как на бумаге проступают всё новые строки. Чем дольше поручик вчитывался, тем сильнее менялось его лицо: сперва нахмурился, затем губы тронула усмешка, а под конец он и вовсе разразился раскатистым смехом.

— Ай, вахмистр! Ай, сукин сын, хорош! Орел, право слово! Вот же живучая бестия! Муся, живо за бумагой и пером! Нет, постой — собирайся! — начал командовать он, бережно расправляя лист.

— Ты что удумал, безумец? — в изумлении воскликнул отец.

— Во Владивосток, батюшка! И Муся мне надобна — вернее, её каллиграфический почерк! Ничего, не убудет с гимназистки за два месяца пропуска, тем паче вернётся — глядишь, с медалью, — усмехнулся Александр. На вопрошающий отцовский взгляд он ответил серьёзно: — Это послание от самого отважного разведчика, которого мне доводилось встречать. Ценность его столь велика, что страшно и помыслить. Боюсь даже представить, как он сумел это выведать, да ещё переслать под французской печатью! Он на меня надежду возложил, а я его не подведу. Так что, Муся, три часа на сборы — и в путь! Нет, два… Я ещё в управу заеду, надобно наладить тайный канал связи… Ну, Гриневич, ну казак… Сказывал я ему, что есаулом быть ему на роду написано, а он всё, вахмистр, вахмистр…