Не знаю, чем остроносая хочет прельстить своего гостя. Не своей готовкой, это точно. Об услугах каких-нибудь идет речь, не иначе. С ее стороны все понятно: ищет покровителя, в просторечии — крышу. А вот чего не хватает напыщенному князьку?
— Уфф, теперь можно и расслабиться!
Не сказал бы, что Вася выглядит по-настоящему усталым. Такое впечатление, что может еще марафон пробежать и не запыхаться.
— Все на сегодня?
— Ага.
— А я думал, ты еще перед ними танец живота исполнять будешь.
— Что за танец? Да и нет у меня никакого живота…
А взгляд все-таки вниз скосил. Опасливо. В очередной раз выставляя меня круглым дураком с моими безнадежными попытками пошутить.
Избавившись от груды тарелок, кухня стала выглядеть уныло и сиротливо. Единственным положительным свойством наступившей пустоты было то, что стало возможным примоститься на стол в ожидании окончания вельможных расшаркиваний.
Вася, проследив мой маневр, двинулся в ту же сторону, но вдруг застыл статуей. На целую минуту. А потом обернулся ураганом, который сгреб меня в охапку, швырнул к стене и прошипел:
— Ты что наделал, убогий?
Ощущение было такое, будто меня придавило бетонной плитой. И не вздохнуть даже: даром что чужой локоть упирается в мой кадык, собираясь его то ли раздавить, то ли выдавить.
А ты, оказывается, страшный, друг мой Вася. Грозный, беспощадный и неудержимый. И глаза твои, в обычном состоянии серо-буро-голубые, сейчас светлеют с каждым мгновением, наливаясь ослепительным…
Все, кажется, я поплыл. Что ж, семь футов мне под килем и…
Ёпть.
Конечно, после варварского укола предполагать что-то щадящее было нельзя, но делать искусственное дыхание путем встряски всего организма за грудки? Креативно, ничего не скажешь.
Хрясь! Это моя правая щека.
Хрясь! А теперь — левая.
— Очухался?
Скорее наоборот.
— Знаешь, как говорят? Были бы мозги, было бы сотрясение. Так что можешь считать, тебе повезло.
— Язык не отнялся, вижу. Значит, ответить сможешь.
Бешенство из него ушло быстрее, чем мне удалось бы протереть глаза, и трудно было поверить, что человек, минуту назад едва не задушивший меня насмерть, стоит и смотрит на свою неудавшуюся жертву совершенно бесстрастно.
— А был вопрос?
— Что ты сделал с чаем?
— Заварил.
— Так, как я сказал?
— Все манипуляции повторил, в точности: дунуть, плюнуть, растереть.
Пальцы на правой Васиной руке шевельнулись, словно намереваясь сложиться в кулак.
— А в чем проблема?
Он помолчал, слушая своего невидимого собеседника.
— Интендант требует прислать того, кто занимался чаем.
Это еще что за новость? Не ты ли, мой лохматый друг, совсем недавно уверял, что гость даже не притронется к угощению? Наверное, именно поэтому и поручил мне смешать зелье: мол, все равно, что получится.
Видимо, не получилось.
— Бить будут, да?
Васю передернуло, как от удара током, и перекосило. В области лица.
— Иди, — указующий перст вытянулся в сторону дверного проема, — и исправляй то, что натворил.
А и пойду. Пролетариату нечего терять, кроме своих цепей, как говорится. Еще бы пол под ногами не покачивался время от времени, совсем было бы славно. Тряпку снять тоже не помешало бы, но Васю сейчас лучше об этом не просить: точно задушит.
Впрочем, с другой стороны, может, оно и хорошо. Истуканы, выстроившиеся по стеночкам, закрыли себя от мира наглухо, господин их ряженый тоже недалеко ушел, так что на общем фоне я со своей повязкой особо не выделяюсь. Хотя басмача на этом детском утреннике согласился бы изображать в последнюю очередь.
Но чего Вася-то вдруг так взъелся? Словно я не чай заварил, а угробил всю делегацию плюс невинные детские мечты остроносой Светы о высокопоставленном заступнике. Ничего с дылдами в белых балахонах не случилось: стоят как миленькие. Не понравился чифирь? Сплюньте, и все дела. К тому же это их прямая обязанность — всякую гадость в рот тащить. Неужели нажаловались хозяину? Ну если беда только в этом, могу выпить все, что осталось, залпом. Может, кайф какой-никакой поймаю, а то после Васиного рукоприкладства и впрямь хочется уколоться и забыться.
Нет, я все понимаю. С ним мы не то что не друзья, даже не знакомые. Речи о дружелюбии, покладистости и прочих добрососедских отношениях не идет. Остроносая — другая песня. Судя по общей нервозности, ей стоило трудов заманить князька к себе в гости. Сколько сил было потрачено на соблюдение чужих правил, мне рассказывать не надо, я не слепой. Любому было бы обидно оступиться в шаге от цели, потому что кто-то сел не в свои сани и…
Увлекся. Но ведь совсем же слегка! Вспомнил молодость, и только.
А кстати, приятно это оказалось делать. Вспоминать. Как будто альбом с фотографиями перелистываешь, смотришь на самого себя и не узнаешь. Но главное, чай у Азамата всегда получался вкусным. Таким, что за уши не оттащишь. Одним ароматом завораживал, с самого порога.
Может, в этом все и дело? В обонянии? Я же не пробовал то, что намешал: бессмысленно языком работать без носа.
На зал торжественного приема телохранителей, видимо, не хватило: князек восседал среди подушек в гордом одиночестве, разметав полы своего одеяния по всем пуфикам, до которых смог дотянуться. Остроносая размещалась по левую руку от гостя и, судя по всему, сидела на собственных коленях. Хотелось надеяться, что коврик она вниз все-таки подложила, но гримаса на смуглом лице выражала не спокойствие и уверенность, а совершенно противоположные чувства. Мне даже почудилось, что перья на черном полушубке, плащ-палаткой окутывающем Светину фигуру, встопорщились.
Неужели все настолько плохо? Не верю. Снедь осталась нетронутой, по одной затейливой штучке на каждой тарелке, как и пророчил Вася, значит, в части еды ритуал соблюден. Что же касается питья…
Князек держал пиалу обеими руками, а поскольку она была крохотная, на глоток, не больше, то это ему удавалось делать только самыми кончиками пальцев. Сверкающих, как и все остальное. Но удивляло совсем другое.
Пиала находилась очень близко к лицу. То есть к маске. И создавалось впечатление, что чай, над которым вьется характерный парок, не просто внимательнейшим образом разглядывают, а еще и нюхают.
Мое появление словно бы ничего не изменило: никто не шевельнулся, даже не всколыхнул воздух. И не издал ни звука. Скульптурная группа, застывшая в пронзительной тишине. Такое могло продолжаться долго, наравне с гляделками и любимой русской забавой выяснять, кто первый сдрейфит. Единственное «но»: мне-то здесь бояться нечего.
Беспокоиться о дальнейшей судьбе Светы? А с какой стати? Остроносая была не рада меня ни видеть, ни принимать.
Чувствовать вину перед Васей? Ага, разбежался. Он меня сюда притащил, и вряд ли из бескорыстных побуждений. Должен был отдавать себе отчет в последствиях, раз уж заранее знал, что я — одноклеточный.
В общем, не подопечные они мне, чтобы рвать на груди тельняшку и бросаться на амбразуру. А если я и впрямь чего начудил, то без умысла. Или правильнее все же будет сказать — по недомыслию?
Так что каждый за себя, господа-товарищи. И моя очередь, видимо, первая:
— Я вас слушаю.
Света то ли поперхнулась, то ли закашлялась. От пыли, скопившейся в перьях? Нет, явно от вопиющего нарушения протокола. Наверное, я должен был упасть на колени еще у порога, ползти к столам по-пластунски и молчать в тряпочку, благо она у меня есть. В любом случае, предупреждать надо, а если упустили момент, пеняйте на себя.
Пиала плавно опустилась вниз, примерно на уровень груди, а маска наоборот, чуть приподнялась, обозначая взгляд.
— Расскажи мне свой секрет.
А он у меня есть? Все, что могу и хочу скрывать, больше никого и не касается. Но вряд ли князька интересуют подробности наших с блондином рабочих отношений. Речь идет конечно же о…
