Кирилл поймал её запястье, когда девушка попыталась обнять его. Взглянул серьёзно и строго — всё ж нехорошо с побегом-то вышло. Ему расстройство, и Лешко едва не попал в жернова его гнева. Боярышня потупилась и вдруг ахнула, осторожно коснувшись его перевязанной руки.
— Что ж случилось с тобой?
Но Кирилл отвечать не стал. Будет время, обо всём расскажет. А нынче его другое волновало.
— Почему сбежала? Неужто нелюб я тебе вдруг стал? — он склонился, тронув её за подбородок.
Она покачала головой, но взгляда не подняла.
— Как ты такое мог подумать? Просто всё вышло. Испугалась я. Как услышала, что у тебя жена была, а ты её убил. Хоть Лешко и сказал мне, что она нехорошей супругой оказалась и зла много другим сделала…
— Думала, я горе тебе причинить смогу?
Заряна взяла его за руку и отвела в тень, к лавке из неровной березовой доски, установленной на двух пеньках. Опустилась на неё, потянула за собой, чтоб тоже сел. А затем только продолжила:
— Не за себя я боялась, любый мой. Когда меня к обряду готовили, много девиц и женщин около крутилось. Боярыни, дочки их да служанки без счёта. Но среди них одна была — ну, глаз не оторвать, до чего хороша. Хоть и не совсем молодуха уже. Малушей её зовут.
Кирилл не удержался, фыркнул при звуке её имени. Вот же, позабыл совсем про эту змею. А ведь она с Гестой путалась да и помогала ей, небось. А потом пряталась ловко — ни разу ему на глаза не попалась.
— Нашла, кого слушать, — он погладил Заряну по ладони. — Эта баба смуту в душе моей жены посеяла. Вот и тебе, видно, навредить решила. Всё простить меня не может. Нехорошо я с ней поступил однажды, да. Но справедливо. Вот и пакостит.
Заряна выслушала его с лёгкой, показалось даже, чуть снисходительной улыбкой на губах. И остановила, легко коснувшись его груди. Чтоб дальше слушал.
— Нет. Она мне хорошую весть сказала, — боярышня зарумянилась, её глаза заблестели. — Сказала, что я после ночи той от тебя ребёнка под сердцем понесла. Я сама ещё ведать не ведала, конечно. Мало времени прошло. А теперь знаю точно.
Кирилл несколько мгновений сидел неподвижно, словно оглушённый. Заряна смолкла, почувствовав, как сильно он сжал её руку в своей, посмотрела вопросительно: обрадовался ли? А он и слова вымолвить не смог, просто притянул девушку к себе и обнял так крепко, как опьянённый счастливой вестью рассудок позволил. Заряна замерла в его руках, уткнувшись в плечо. И так они посидели молча, в биении сердец друг друга находя успокоение.
— Она сказала ещё, — чуть погодя добавила боярышня, отстраняясь, — что, если я останусь и стану твоей женой, как задумано, то ребёнок мой погибнет. Вот тогда я и решила уехать на время… Прости меня.
Она потупилась вновь, вздохнула. Кирилл погладил её ладонью по щеке, оказавшейся внезапно чуть влажной от слёз. Легонько поцеловал в сладкие губы. Ох, Малуша. Хоть и недолюбливает его, наверняка, а невесту предупредила, что с князем неладное. По-своему, по-женски. Недаром, знать, судачат о ней, будто ворожея она большой силы. Увидела в знаках, а может, погадала на судьбу Зарянину. И права оказалась. Покуда Корибут сидел внутри Кирилла, не было бы спокойствия и безопасности ни жене, ни дитю будущему.
— Теперь всё хорошо будет, — прошептал он, склонившись к ушку боярышни. — Отстрадались мы. Надеюсь, на долгие лета. Вернёшься?
— Что ж ты глупости-то спрашиваешь? — девушка улыбнулась ласково и, обняв его за шею, крепко к нему прижалась. — Хоть сейчас поедем!
— Только, — добавил Кирилл, гладя её по спине, — дома у меня теперь нет. Временно. В шалаше жить будем.
Заряна рассмеялась тихо и прильнула ещё теснее.
***
Нейра ослепительно сверкала рябью на солнце. Из воды на мелководье торчали круглобокие камни, напоминающие блестящие спины каких-то чудищ. То и дело у берега проскакивали стайки мальков или головастиков, чёрных и гладких, как спелые черешни. Только с хвостами.
Лето разгуливалось, с каждым днём даря всё больше тепла.
На влажном бревне, марая о него чистые белёные рубахи до пят, сидели две девочки, сёстры-близнецы, не больше десяти лет отроду. Они увлечённо и не морщась жевали кислые иголки лиственницы да только и знай, щурились от солнечных зайчиков, что от воды попадали им в глаза.
— Вырасту, уеду отсюда, — поговорила одна. — Столько всего кругом интересного. Посмотреть хочу.
Вторая глянула на неё с сомнением и вдруг погрустнела.
— Не отпустят тебя родичи, Байчёта, — сказала загадочно.
Сестра только фыркнула и выбросила на песок остатки иголок и мусор. Отряхнула ладони.
— Эт твоя участь, Ведан, тут сидеть да замуж выйти, на кого батюшка укажет. А мне такая жизнь не надобна.
— Много ты понимаешь, — обиделась собеседница. — Говорю тебе, не отпустят. Вот сама узнаешь! Потому как…
И замолчала, не высказав того, что знала. Потому как матушка не велела. А сестрица вовсе и внимания не обратила на её слова. Только устремила взгляд на противоположный берег, в даль, которая лишь ей одной была ведома. И манила её одну.
Наверное, уже тогда Байчёте суждено было скитаться по свету, чтобы потом сгинуть навсегда где-то в неведомых краях. Чтобы никто из родичей больше о ней и не услышал, и только сестра сердцем всегда чуяла бы, что она ещё жива. До самого конца.
Яркий момент из детства, которого Млада, казалось, и не помнила вовсе, сменился другим — в Южном погосте. Там Вадим угощал её утащенным с поварни отцовской харчевни пирогом. Крупная вишня из него так и валилась — только лови. Они с названным женихом прятались за густым кустом калины, облизывали липкие от сладкого сока пальцы и смеялись такой удачной проказе. Отец после отругал Вадима, но не слишком строго.
А пироги в “Барсучьем хвосте” и по сей день пекут знатные.
Млада перебирала воспоминания, словно цветные стекляшки в ладони, которые неизвестно почему оказались так дороги, хоть глянет кто — мелочь, ерунда. А ей они помогали сохранять частицу света в бесконечном мраке Забвения, что поглощал её всё больше. Он выпил силы до дна, и скоро их не останется даже на то, чтобы помнить.
Что-то она забывала уже сейчас, но иногда из глубин памяти всплывали такие моменты, которые она давно уже не вспоминала. Это будто бы давало глоток свежего воздуха. Но их, к сожалению, хватало ненадолго.
А потом она вдруг перестала видеть образы прошлого. Осталась только темнота.
Млада не знала, сколько прошло времени — день или сотня лет. Но она угасала, и чувствовала это так отчётливо, словно заплутавший в пустыне путник, у которого давно закончилась вода.
Скоро останется лишь иссохшая оболочка, и Забвение поглотит всю её жизнь до капли.
Эта мысль уже не беспокоила. Иногда даже предательски думалось: скорей бы.
— Ты слышишь меня? — тихий голос прозвучал вдалеке, за густым туманом. Как призрак, в которого не сразу поверишь, даже увидев.
Млада разлепила губы, но не смогла ничего ответить. Только слабо пошевелилась, чувствуя себя деревом, которое силится выдрать из земли свои же корни.
Едва различимые шаги послышались совсем рядом, остановились. Мягкая, заботливая ладонь легла на плечо, и от неё по телу разлилось не тепло — прохлада, живительная, бодрящая.
— Плохо, — раздался тот же голос. — Она выпита до дна. Я почти не чувствую её. Не смогу заставить двигаться. А уж открыть проход…
— Богша учил тебя напрасно? Напрасно потрачено столько времени? — гнев в другом, мужском, голосе стегнул плетью.
Млада помнила его. И и в то же время не помнила. Но почему от его звука начинает трепыхаться, казалось бы, замершее навсегда сердце? Она снова шевельнулась. Крепкие путы Забвения приказали оставаться на месте.
— Я опоздала. Мы опоздали, — девушка вздохнула. — Я не могу дотянуться, чтобы передать ей силы. Я не вижу.
— Пытайся ещё! — снова грянул мужчина. — Призывай Богов, бесов, духов. Кого угодно!
Млада упёрлась ладонью в мягкую, словно тина, землю и оттолкнулась, рыча от усилий. Она хотела видеть того, кому принадлежал этот голос, который настойчиво требовал от девушки невозможного. Хотела видеть невыносимо. Но без сил она снова упала в пыль безвременья.
