Что ж, это объясняло многое.
Его, Свята, дива была молода и слаба. Для дивы, само собой. И верно, сама понимала распрекрасно эту вот слабость. И потому чувствовала себя неспокойно.
– И ввиду сказанного, о чем, конечно, распространяться не стоит, появились, так сказать… рекомендации… оберегать. И не мешаться, – Казимир Витольдович смотрел на птичку, которая притихла, замерла, растопырив серые перышки. Была она собой невзрачна, а потому и неприметна в густых ветвях. И ныне, скованная чужим разумом, она осознавала свою неспособность двинуться, но не боялась. – Прямых контактов без особой нужды избегать, как и попыток воздействия. Были… неприятные прецеденты, когда молодых дивов пытались склонить к работе с властями.
– И чем закончились?
– Смертью.
Он заставил птаху спуститься ниже. Тонкие лапки перебирали ветку, дрожали листья и перья, но сопротивляться магу разума первого уровня птаха не могла.
У Свята тоже вряд ли бы вышло.
– Трое… все молодые… вошедшие в силу, если не в полную, то в достаточную, чтобы можно было говорить о появлении полноценных целителей. И сгоревшие буквально за пару дней.
Он протянул руку, и птичка покорно на нее свалилась этаким серым комком перьев.
– Те, кто спровоцировал… конфликты, само собой, поплатились за самодеятельность, но… мы не досчитались трех целителей. А дивы… старшие потребовали защиты, пригрозив, что уйдут следом. И нам ничего не оставалось, кроме как обещать, что больше никого из их рода не станут принуждать к чему-то.
– Но она об этом не знает?
– Не знает, – согласился Казимир Витольдович. – И… если бы не чрезвычайные обстоятельства, ты бы тоже не знал. Сам понимаешь, информация не та, которой делятся охотно.
Свят почесал переносицу.
Дело нравилось ему еще меньше, чем прежде.
– И что мне делать?
– Свою работу. Выясни, кто имел связь с Войтюковым, а дальше разберемся мы.
– А дива?
– Что дива?
– С нею что?
– Ничего, – Казимир Витольдович ослабил давление, и пташка встрепенулась. – Если получится контакт наладить, то отлично. Если выйдет завязать какие отношения…
– Какие?
– Любые, Святушка. Совершенно любые. Даже если она позволит тебе сидеть за одним с собой столом, это будет уже много… и тут уж послушай совет старого человека. Не лги. Ложь они чуют.
С этим Свят согласился.
Птичка крутила крохотной головой. Поблескивали глазки ее. Приоткрылся желтый клюв, но не донеслось ни звука. А Свят выдержал блеклый взгляд, и силу, в нем скрытую, и… промолчал.
…подарок старой ведьмы он спрятал под подушкой. Возможно потом, когда он окончательно разберется с происходящим, он отдаст его диве.
Ей нужнее.
А пока…
Пока он и вправду будет делать то, чему обучен.
Глава 17
Ниночка жевала эклер и думала о жизни. Не то чтобы ей думалось что-то конкретное… день с утра не заладился.
Во-первых, она проспала.
Во-вторых, ванна оказалась занята сестрицами, которые, словно издеваясь, возились в ней дольше обыкновенного. Прихорашивались. Старшая напялила уродливое черное платье, а лицо набелила до того, что казалось оно маскою.
– Страх какой, – так и сказала ей Ниночка, за что удостоилась презрительного взгляда, будто это она виновата, что у Виктории вкус напрочь отсутствует.
И сестрица ее не лучше.
Это желтое платье с таким количеством оборок делало ее похожей на… на что-то там делало. Была б Ниночка в настроении, она бы придумала.
Но настроения не было.
И эклер не помог.
Или все-таки…
…бежать пришлось, а потом еще извиняться, лепетать, что, мол, опоздала, проспала… тьфу… оправдывающаяся ведьма выглядит глупо. И Нежинский, который театральным хозяйством заведовал, только хмурился и бровями шевелил.
К Ниночке у него претензий накопилось.
Ничего, скоро она покинет эту дыру, выучится, станет ведьмой, обзаведется клиентурой. Замуж выйдет…
Ниночка облизала пальцы и кривовато улыбнулась.
Почему-то мысль о замужестве больше не вдохновляла. И, что совсем уж странно, эклер не лез.
– Прелестница! – воскликнул кто-то за спиной, и Ниночка едва не подавилась масляным кремом. Поспешно отерла его, нацепила улыбку и повернулась к безумцу, вздумавшему встать между женщиной и ее эклером. – Ах, я вас только увидел, и сразу понял, что никогда-то прежде не видел подобного!
– Чего? – мрачно поинтересовалась Ниночка.
И взгляд на часы бросила превыразительный. Все ж до закрытия оставалось пятнадцать минут. И в другой день она бы уже закрылась, но сегодня поганец-Нежинский, которому явно хотелось пристроить на Ниночкино место кого-то из обильной своей родни, решил остаться. Сидит, небось, в подсобке, подслушивает.
И ладно бы только подслушивал, но ведь сегодня прямым текстом заявил, что Ниночку изведет.
Что выговор ей давно влепить нужно.
И влепит.
Если Ниночка повод даст.
Может, буфет ей более и не особо нужен, но выговор в трудовой тем паче без надобности. По-за такого выговора потом могут и в партию не принять, или еще чего хуже. А беспартийная ведьма доверия не внушает.
– Вас! – безумец глядел с тем восторгом, который почти примирил Ниночку с реальностью. – Простите… Сергей Путятин… слышали?
– Нет, – отрезала Ниночка. И пальцы облизала. И подумала, что эклер придется через кассу пробивать, ибо с Нежинского станется сверку провести, а сказке, что угостили ее благодарные клиенты, он не поверит.
– Чудесно! – почему-то обрадовался Путятин. – Позвольте угостить вас? Вы, наверное, устали…
– Чего надо? – в другой день Ниночка от угощения не отказалась бы…
…на приемке едва не выпустила из рук поднос со сдобой, и пара булок свалились-таки прямо под ноги Нежинскому. А он, вместо того, чтобы закрыть глаза да поднять – пол, между прочим, почти чистый, – велел булки эти провести, как проданные, за Ниночкин счет.
После еще выговорил за заветрившуюся ветчину.
И за осетрину, которую не раскупили, позабывши, что Ниночка ее не хотела на реализацию брать, что не идет осетрина в обычные дни. Нет же, настоял. А теперь Ниночка виновата?
…хотя…
– Вы и только вы… моя муза… мое видение… я художник. Живописец. Из Москвы, – сказал он с придыханием и ручку-таки поцеловал, а Ниночка отметила, что живописец или нет, но руки у него гладкие, ногти подпиленные и даже лаком покрыты. Точно из Москвы. Местные скорее пальцы себе отгрызут, чем позволят этакое непотребство утворить.
И пахнет от него хорошо.
Куртка при нем кожаная, новая. Шарф шелковый и какой-то такой, разноцветный, что на ком другом этакое разноцветье выглядело бы дико, а ему ничего, идет.
Собою тоже… симпатичен, пожалуй.
Волос черный, вьющийся, легкая седина в нем придает должную солидность. Носатый. Глазастый. И глядит-то, глядит… не знала бы Ниночка мужчин так хорошо, точно бы решила, что влюбился. Но нет, мужчин она знала, а потому изначальная подозрительность лишь выросла.
Окрепла даже.
– Я вас прошу… я просто умоляю… будьте моей музой! – воскликнул художник из Москвы, которого не понять, каким ветром в провинцию занесло и именно к Ниночке.
– Это как?
– Я хочу написать ваш портрет. В образе… юная неискушенная ведьма!
Нежинский отчетливо хмыкнул из подсобки. А вот и зря… может, Ниночка уже не юная и давно даже искушенная, но ведь ведьма же.
– Голой не буду.
– И не надо, что вы, я против пошлости в искусстве. У меня здесь своя студия… снял у друга… всего несколько сеансов.
– Сто рублей, – сказала Ниночка, которая вот совершенно не поверила. Во всяком случае в то, которое про пошлость.
– Согласен!
– За один, – спохватилась она. И Нежинский закашлялся. А что он думал? Ниночка вон, почитай уволилась, а жить-то на что-то да надо.
– С-согласен, – слегка замявшись, ответил художник.
Вот и чудесно. А там дальше Ниночка приглядится и поймет, откуда он такой распрекрасный появился и чего на самом деле от нее хочет.
