— Кирилл Аркадьевич… — выдохнула я.
Он выпустил мои руки, отступив на полшага, и я тоже качнулась назад. Щеки горели.
— Рада, что вы целы. И прошу прощения. Я… — Я прокашлялась. — Испугалась и…
— Не стоит, — промурлыкал он, глядя мне в глаза. — Сильные эмоции могут быть опасны… для мага.
Показалось мне, или пауза перед последними словами была чуть дольше, чем надо?
— Вы правы. Мне нужно научиться себя контролировать.
— Не стоит. Мы оба знаем, что я могу себя защитить.
Как-то очень двусмысленно это прозвучало. Как-то… словно если бы рядом с нами не было никого, он бы теряться не стал и…
Господи, у меня совсем мозги расплавились! Или я заразилась от Стрельцова, который везде разврат видит.
— Мне действительно нужно контролировать… — Я помедлила. — Эмоции. С вашего позволения, господа. Не буду мешать вам спасать из заточения Марью Алексеевну.
— Конечно, — кивнул Стрельцов. — И я помогу высохнуть Сергею Семеновичу. Ему с его молнией такое едва ли доступно.
Я чуть не брякнула про электролиз воды на водород и кислород, но вовремя прикусила язык. Действительно пора убираться отсюда, и без того наговорила.
Я подхватила Вареньку под локоть и потащила прочь.
Но что вообще происходит? У меня фантазия разыгралась или исправник перестал изображать статую командора и начал… со мной заигрывать?
Граната на него так повлияла?
Или тот поцелуй не был… случайностью?
Господи, какой бред у меня в голове! Я же не Варенька, чтобы верить в случайный поцелуй. Как и во внезапно вспыхнувшую страсть.
Но поди пойми этого человека. То целует так, что коленки подгибаются, то делает лицо кирпичом. То взвивается из-за «разврата» на ровном месте. То вот…
По запястьям пробежали мурашки там, где их погладили пальцы Стрельцова. Удивительно нежно. Как будто не я только что на него наорала.
— Катенька умрет от зависти! — пробился в мою и без того кипящую голову щебет Вареньки. — В столице никогда не случится ничего подобного!
— И слава богу, — буркнула я.
Он поцеловал меня после того, как я на него наорала из-за Заборовского. Сейчас мы сцепились из-за юбок, и я снова не особо выбирала выражения.
— Ты только подумай, какой получится роман! Да за него все журналы передерутся! — Она возвела глаза к небу и торжественно произнесла: — «„Смерть не страшна, когда умираешь за тех, кого любишь“, — подумал он…»
— Твой кузен случайно не мазохист? — вырвалось у меня.
— Что? — оторопела Варенька.
Я застонала, хлопнув себя по лбу. Нашла что спрашивать и, главное, у кого! Но все же не удержалась.
— Ему нравится, когда на него орут?
Варенька рассмеялась.
— Покажи мне хоть одного человека, которому бы это нравилось!
Полкан, который все это время трусил рядом, гавкнул, будто соглашаясь с ней. Обогнал нас, развернувшись, поставил лапы мне на живот, заглядывая в лицо и виляя хвостом. Будь он человеком, я бы сказала, что он хохочет вовсю.
И правильно делает. А мне нужно перестать пытаться влезть в чужую голову и пора заняться своей, а то чушь всякая мерещится.
— Мне нужно сейчас же все это записать, пока все чувства свежи! — не унималась графиня.
Я тряхнула головой, будто это могло убрать из нее посторонние мысли, — но получилось только вытрясти крошки копорки.
— А я думала, нам сейчас же стоит умыться и переодеться. — Я демонстративно приподняла испачканный в присохшей грязи подол.
Варенька сбилась с шага. Оглядела себя.
— Почему никто не придумал магию очищения? Пока я вожусь со всем этим, от вдохновения и следа не останется.
— А еще нужно немедленно послать за Иваном Михайловичем и попросить Анастасию Павловну приехать, как только сможет.
Варенька хлопнула себя по лбу, оставляя грязное пятно.
— О! Мне так стыдно! Я совсем забыла…
Я прибавила шагу. Хватит глупых фантазий, пора вернуться в реальность. А реальность… Грязь в волосах. Запах плесени, въевшийся в одежду. Ноющая от тряски по местным дорогам спина.
Варенька засеменила следом.
— Конечно же, я немедленно напишу им обоим, пока ты распоряжаешься насчет воды и всего остального!
Да. Распорядиться. Позаботиться о пчелиной семье. И кто должен заниматься похоронами? А еще нужно расспросить мальчишек — вдруг кто что-то видел. Исправника они побаиваются, как побаиваются любого начальства, но могут сказать мне. А могут и не сказать…
В пятнадцать можно позволить себе витать в облаках. Но мне не пятнадцать. К счастью.
Хотя… возможно, и к сожалению.
Я распахнула дверь в кухню.
— Стеша! Акулька! Немедленно ведро кипятка и пару ведер холодной воды ко мне в уборную!
Девчонки вытаращились на меня.
— Барышня, что с вами! — не выдержала Акулька.
— Вы будто из могилы восстали, — добавила более простодушная Стеша.
— Жива, здорова, и слава богу, — отрезала я. — Все вопросы к господину исправнику, он расскажет, если сочтет нужным.
Девочки переглянулись — было очевидно, что исправника они расспрашивать не будут. Значит, придется мне узнать у него официальную версию происшедшего и рассказать слугам, пока не пошли сплетни, будто я в самом деле из могилы восстала.
Как некстати, как раз когда стоило бы держаться от него подальше!
— И пошлите мальчишек натаскать и нагреть еще воды. Господину исправнику и управляющему.
— Так это… они скажут, что неча тут командовать, не сама барыня… — начала Стеша.
Акулька поддакнула ей.
Так…
— Где они сейчас? В людской?
Девочки кивнули.
Что-то я явно упустила. Девчонки крутятся весь день как заведенные, еще и коровы сегодня добавились. А мальчишки прохлаждаются, потому что традиционной мужской работы — в поле или в мастерской — в доме не так много. Ну вот со старыми колодами разобрались, и то мед сожрали, и не факт, что мне их потом лечить не придется. Конечно, их наняли «на побегушки», но они тоже быстро приспособились. Легконогий и шустрый Кузька мотается туда-сюда, а остальные? Баклуши бьют?
— Передайте им, что я так велела, — сказала я.
Акулька шагнула в коридор, я — за ней, радуясь, что у легких туфелек нет каблуков. Девочка обернулась, я прижала палец к губам. Она кивнула.
— Барыня велела воды натаскать, нагреть и господам в комнаты принести, — сказала она.
В людской вяло зашевелились.
— А почем нам знать, что это барыня велела, а не ты придумала? — протянул Антошка. — Воду таскать — это бабская работа.
— Барыня гневаться будет, — попыталась вразумить их девочка.
— Грозиться-то она грозится, да руки не поднимает, — фыркнул Кузька.
Я отодвинула Акульку и встала в дверях. Полкан протиснулся у моей юбки и зарычал.
Я обернулась к девочке.
— Ступай, милая. Делай, что велено.
Видно было, что девчонка умирала от любопытства, но ослушаться не посмела. Дождавшись, пока шаги стихнут, я по очереди оглядела парней. Глаз не поднял никто.
— Вон из моего дома. Все пятеро. — Я не стала повышать голос, но в наступившей тишине он был отчетливо слышен. — Скажете, что я выставила вас за непослушание. Еще скажете, что завтра… нет, послезавтра вечером я буду судить старосту за то, что посмел мне вредить и весь мир выставил в невыгодном свете как его представитель. Гонцами побудете напоследок, чтобы от вас хоть какой-то толк был. У вас пять минут… — Ах да. — Даю вам время собраться, пока я схожу за деньгами и отсчитаю змеек, сколько причитается каждому.
Даже если мне придется снова самой таскать воду и просить девчонок научить меня доить корову, даже если мне не удастся найти в деревне больше ни одного работника, терпеть такое я не намерена.
— Получите свою плату, и чтобы духа вашего здесь больше не было. Белоручки мне не нужны.
— Да какие же мы белоручки? — взвился Кузька. — Мы просто бабскую… — Он осекся под моим взглядом.
— Полкан, присмотри за ними, — велела я, выходя.
Пес уселся в открытых дверях людской, внимательно глядя на мальчишек.
