Печальные.
– Что, Кронион, будешь отца-то свергать? Готовишься пророчество исполнять-то, а?!
Глянул исподлобья – нет, не насмешничает. Куснул полураздавленное яблоко.
– Ага. Будешь тут готовиться, когда мне даже оружия не дают. А Крон – это Крон. У него еще серп этот. Который ему мать дала. С которым он на Урана, мне рассказывали. Я вот все думаю – что мне делать с этим серпом?
– И что думается?
Пожал плечами. Ничего мне не думается. Я того серпа не видел, может, про него вообще враки врут. И вообще, пока вырасту – додумать успею.
– А вот свергнешь ты Крона, – сказала вдруг Хтония. Прижмурилась мечтательно. – Тогда заживешь, да? Пойдешь на Олимп, править будешь…
«Ме-е-е-ечта-ай!» – подала голос из кустов Амалфея. Я подался вбок, сплюнул яблочную косточку.
– Да на кой мне?!
Хтония подавилась собственным яблоком.
– Что?!
– Да трон, говорю, мне на кой? Мне Крона свергнуть. Чтобы мама не плакала. Чтобы он не… – скрежет зубов заглушил мои слова о возможных братьях или сестрах. – Да у Крона же братья еще, титаны… Мне и их свергать? Так их много, они родню созовут, мне тоже придется союзников искать… это уже война получается. Большая война. Да пускай бы они на трон кого угодно сажали – я так думаю. А с Кроном – это у нас… личное.
Хтония смотрела – непонятно. Будто ее чем тяжелым из-за угла огрели. Или вдруг подкралась Амалфея из-за кустов – и ка-а-а-ак…
– А если бы вдруг… пришлось?
– Править? – сказал я и задумался. Задумался об этом впервые. О том, как свергну Крона – думал тысячи раз, о троне – ни одного. Не сходились между собой эти мысли.
Вторая показалась неприглядной, скучной, тяжкой.
– Ну, правил бы, – сказал я угрюмо. Достал из-за пояса ножик, погнал в жирную землю на поляне. – Только я не умею. Это ж сколько советников звать придется! И договариваться со всеми.
– Зачем со всеми, – тихо отозвалась Хтония, – зачем… пошел бы к своей бабке, к Гее-Земле. Сказал бы: давай ты со своими детьми титанами поговоришь. А я твоих других детей из Тартара вызволю. Вызволил бы, а, пастушок?
А сама пальцами в траву вцепилась. Смешная какая-то.
– Не знаю, – ответил я и кинул огрызок яблока в кусты – Амалфее. – Вдруг они тут весь мир перевернут. Горы с морем смешают. Я слышал, они вообще небо на землю уронить могут, а кому такое надо?! Такое, наверное, даже Гее-Земле не нужно. Ну, если бы было бы, где им жить… Или если бы Гея придумала, как им с нами жить, чтобы никто никому не мешал…
Долетел по воздуху тихий, надрывный вздох. Хтония сидела, отвернувшись. Сидела – будто решаясь на что-то.
– Ты вырастешь мудрым, – сказала потом. – Мудрым воином. Только у воинов должно быть оружие. У меня тут есть… вот, смотри.
Вынула то ли из котомки, то ли из-под одежд…
Металл был тусклым, мягко поблескивающим там, где его не успело искусать время. Металл изгибался дугой, два конца которой соединяла остро звучащая тетива.
– Это мне вот сынишки ковали… когда-то, – пояснила, будто извиняясь, Хтония. – Давно уже. Лук хотели… для отца, в подарок. Только он не взял.
Погладила морщинистой рукой искусную ковку. Достала и положила сверху легкую стрелку – из того же металла, только белую, поблескивающую, когда повернешь.
– А это я уже сама выплавила… Сын попросил сделать ему – и я вот, сделала. А ему не понравилось. Давай, мол, что-нибудь другое, чтобы грознее. Страшнее чтобы. Вот тебе будет… чтобы играть. Лук. Стрела. Хорошо? Принимаешь?
Я поднял стрелу – легкая. Рассмотрел лук, попробовал натянуть тетиву – тетива пошла покорно, только вот стрелка легла на неё нехотя будто. Словно на чужое.
Не оружие, конечно, но ничего – если потренироваться, то еще как. А потом можно будет и настоящий выпросить.
– Здорово, - сказал я. – Красивые. Ты не огорчайся, страшнее – не всегда лучше…
Она посмотрела, изломав губы в болезненной улыбке. Кивнула. Сказала:
– Страшнее – не всегда лучше.
Поднялась, свернула котомку, огляделась… я был занят своим первым оружием – легкой, серебристой игрушкой в темных пятнах времени. Баюкал лук, гладил его, придумывал – как от нимф буду прятать, как отчищу от пятен, где раздобуду стрелы…
– Стрелы не нужны, – сказала она, будто услышав меня. – Это орудия нападения. Мести. Убийства. У тебя – стрела. Или лук. Иди, Кронион. Не промахивайся.
Я забормотал какую-то благодарность, весь поглощенный – ковкой, изъеденным металлом, блестящей тетивой… не заметил, как она ушла.
Потом брел, баюкал лук на груди, грел в руках стрелу. Шептал им, что мы ничего – мы не промахнемся. Ух, как не промахнемся.
… промахнулся раз двести, не меньше – по всему.
По стволу корявого дерева.
По лисице, несущей мышь. По широкому листу, свисающему с ветки.
По сороке, заливающейся смехом над незадачливым стрелком.
Даже – по Амалфее, которая шуршала по зарослям неподалеку и насмешливо из зарослей мекала.
Стрелка была слишком легкой, а может, лук – слишком игрушечным. Но стрела улетала в заросли, падала, не долетая до мишени, норовила лягушкой прыгнуть в ручей или застрять между скалами.
Но и это не заглушало восторга – пусть себе сейчас промахиваемся, а вот на тысячный раз наверняка… если еще лук настоящий взять… главное – начать – да!
В очередной раз стрелка коварной змеей усвистела в кусты. Я отложил лук и полез следом – и тогда я услышал крик, второй раз за день. Голос Адрастеи звучал не так, как должен был: «Аид, где тебя носит?!» Отчаянно, задушенно. Так, будто она спасалась.
И во второй раз за день я кинулся вперед, проламываясь сквозь заросли – только теперь на поляне охотилась не коза Амалфея.
Леопард приготовился к прыжку, и повиснуть у него на хвосте я уже не успевал.
Нимфа сжалась, притиснулась к дереву, закрылась руками.
Металл согрел оледеневшую кожу ладони. Древний, теплый, изъеденный временем металл. Искусная ковка.
Я не заметил, что взял с собой новую игрушку. Не заметил, когда пригласил ее в ладонь.
Не заметил, когда во второй руке оказалась легкая, игриво поблескивающая стрелка.
Может, просто схватил то, что под рукой – потому что иного не было.
Заскрипела тетива, лаская пальцы. Прильнула к щеке.
Я целился в леопарда, а смотрел на нимфу – она уже открыла лицо, увидела меня и кричала, чтобы я уходил.
И мгновения падали вокруг нас – и замирали, будто листья, упавшие с дерева.
Потом был короткий звон, ослепительный блеск, хрип – еще короче.
И зверь опрокинулся навзничь, будто его поразили ударом с неба.
Горло его пронзила быстро истаивающая в воздухе молния из белого адамантия.
[1] Амалфея – в переводе с древнегреческого «нежная богиня».
МОНОДИЯ. МЕТИДА
Сделалась первою Зевса супругой Метида-Премудрость;
Больше всего она знает меж всеми людьми и богами.
Гесиод. "Теогония"
Иногда ей снятся дикие сны. Цветные сны. Невозможные.
О юноше, возжелавшем свою наставницу. О том, как она бежит по скалам, раздирает руки о камни, спасается, озираясь через плечо… от него? От судьбы? От… себя?
Сны – о колдовском вареве на желчи подземного чудовища. О кубке, который она подносит Времени.
О мокрых щеках и подушках и собственном сухом смехе, отдающемся болью в груди: «Откуда мне знать, где там этот Кронид? Он жене не докладывается».
Заглянешь в сон, как в колодец – колыхнется вода, покажет лицо (твое ли?). Заострившееся, с кислой миной, будто насильно впечатанной, без румянца, зато высокомерия – не вычерпать. Колотишь ладонью по сну, задыхаясь от ужаса, а он скользит между пальцев по каплям, и в каждой капле кривляешься – ты (ты?!): «Муж мой, ты скоро станешь отцом».
