— Замотаетесь в шаль, как тогда. Больным дозволяются любые капризы. — Я улыбнулась. — И я бы на вашем месте воспользовалась этой возможностью.
Она снова хмыкнула.
— Давайте аккуратно распустим шнуровку, не до конца, просто чтобы вам легче дышалось, — предложила я. — А дальше приедет Иван Михайлович и распорядится, как поступить.
— Грязной я ему не покажусь, — проворчала генеральша. — Расшнуровывай.
— Если резко ослабить давление, вам может стать нехорошо. Давайте немного сейчас, потом я принесу воды, и мы распустим корсет полностью.
Так я и сделала, помогла генеральше устроиться полулежа, собрав под спину все подушки и думки, которые нашлись в комнате, и двинулась к себе за горячей водой.
Совершенно забыв, что между генеральшей и гостиной расположился Стрельцов.
И что мужчинам воду для мытья принесли в комнаты.
Я пролетела дверь и даже успела прикрыть ее за собой прежде, чем уловила краем взгляда движение. Обернулась.
Стрельцов в чем мать родила стоял в тазу. Движение, которое привлекло мое внимание, — это он потянулся за полотенцем. Обмотал бедра без лишней суеты, но и не слишком медленно, не красуясь специально. Впрочем, это я тоже заметила лишь краем глаза, потому что мой взгляд, словно приклеенный, следил за каплей воды, стекающей по белой, никогда не знавшей загара коже. От ключицы по мышцам груди…
К грубому шраму поперек грудной клетки, чуть-чуть не добравшемуся до проекции сердца. И еще одному — с мою ладонь — на животе.
— Господи, как вы вообще выжили? — вырвалось у меня.
— С Божьей помощью, — очень серьезно ответил он, вышагивая из таза.
Я попятилась под его взглядом — внимательным, изучающим. Попятилась прежде, чем сама поняла, что делаю.
Передо мной был не скромник, красневший при словах о ночных рубашках. Передо мной был мужчина, знавший цену крови — своей и чужой. Мужчина, знающий, чего — или кого — он хочет.
Шаг. Еще шаг, и в такт его шагам я отступала, все еще не в силах справиться с собственным телом, не в силах разорвать этот обмен взглядами. Не знаю, что было в моем, в его — слишком много всего. Вызов. Азарт охотника, наконец встретившего достойного противника. Осознание собственной власти — ведь сейчас я пятилась перед ним, как малолетка, впервые столкнувшаяся с настоящим, взрослым желанием. Желанием, что отзывалось во мне самой, растекаясь теплом между бедер. Я хотела остановиться, оттолкнуть — и обнаружила, что упираюсь поясницей в подоконник.
— А вам не впервой видеть мужчину без одежды? — улыбнулся Стрельцов уголком рта.
— Что? — Я вспыхнула. — Да как вы…
— Смею. — Его ладонь легла на мой затылок, не оставляя возможности сбежать. Большой палец погладил скулу — медленно и нежно, так нежно, что мне захотелось прикрыть глаза и отдаться этой ласке. Целиком. — Мы оба знаем, что вы не невинная барышня, какой пытаетесь казаться.
Я хватанула ртом воздух, разом растеряв все слова от возмущения… только ли возмущения? Попыталась его отпихнуть — и обнаружила, что в одной руке у меня медный кувшин. Не бить же им, в самом деле?
— Невинные барышни не бросаются на помощь с топором в руках. Невинные барышни не отчитывают прожженного купчину таким тоном, что у меня самого мороз по коже пробегал, и не ведут деловые переговоры так, что тому же купчине впору поучиться. Невинные барышни не успевают смягчить падение с лестницы пожилой дамы и не распоряжаются хозяйством через пять минут после того, как едва не погибли сами.
На себя бы посмотрел! Но ответить я ничего не могла, потому что с каждым словом его лицо становилось все ближе и ближе.
— Вы — стальной клинок, — выдохнул он мне в губы. — И в этом есть…
Он не договорил, начал меня целовать. Жадно, требовательно, и все же не грубо. Не набрасываясь, но захватывая в плен, подчиняя. Его рука все еще лежала у меня на затылке, не давая отстраниться слишком легко, однако и не притягивая сильнее, будто он ждал моей реакции. И я не смогла не подчиниться этому безмолвному приказу, не смогла не ответить — так же жадно и требовательно. Его губы не отпускали мои, но и не усиливали напор, дразня, будто проверяя, кто сдастся первым.
Я, пропади оно все пропадом! Я сама потянулась к нему, ладонь скользнула по прохладной коже, размазывая капли воды, кончики пальцев ощутили шершавость шрама. И, будто мстя ему за свою слабость, я прихватила зубами его нижнюю губу. Он зарычал — не от боли, от удовольствия, свободная рука легла на мою талию, окончательно лишив меня возможности двигаться — впрочем, я и так не смогла бы: колени едва держали.
Зазвенел по полу медный кувшин, выпав из разжавшихся пальцев, но я отметила это лишь потому, что теперь обе мои руки были свободны. Свободны чувствовать, как перекатываются мышцы под кожей, шершавый край полотенца, охватывающий его бедра. Вдыхать запах мыла и свежести. Его рука скользнула с моего затылка вдоль шеи, погладила ключицу — и я задрожала.
Невинные барышни так не целуются, чтоб их! И он наверняка это знает. Но как сопротивляться этому пламени, будто обжигающему каждую клеточку?
Словно отвечая на мою мысль, он шепнул мне в губы:
— И мы оба знаем, чего хотим, верно?
Дыхание щекотало кожу, глаза были слишком близко, затягивая в черноту зрачка, будто в омут.
— Я… не… — выдохнула я, сама не понимая, что хочу сказать.
Он улыбнулся и отступил. Я застыла, тяжело дыша: сердце колотилось где-то в горле.
Полотенце распустилось, скользнув вниз, и это оказалось последней каплей.
Едва не обдирая поясницу об подоконник, я вывернулась и рванула к двери. Захлопнула ее за собой, прижавшись спиной к створке. Колени дрожали.
— Глаша, что с тобой? — ахнула Варенька, отвлекшись от бумаг, покрывавших стол. — Тебе плохо?
4
— Голова кружится, — выдохнула я. Лучший способ соврать — сказать полуправду. — Чуть не упала.
— Ой, да, после такого денька! — Она подскочила ко мне, обняв за плечи, повлекла к креслу. — Посиди. Я принесу нюхательные…
— Не надо.
Так и подмывало распахнуть дверь, да так, чтобы шарахнуть Стрельцова по лбу. Наверняка ведь подслушивает и хихикает, зараза!
Или нет?
— Не надо солей. Я сейчас отдышусь.
— Да, пожалуй. Ты не бледная, щеки вон как горят. — Она потрогала ладошкой мой лоб. — Глаша, да у тебя жар! Ты простыла!
Мне захотелось провалиться сквозь землю.
— Нет. Это просто… Сейчас. Приду в себя.
И не буду думать о том, какая муха укусила Стрельцова. Ладно бы граната ему по голове засветила, от чугунной чушки по черепу у кого угодно мозги набекрень поедут.
И какая муха укусила меня! Я же не девчонка, теряющая голову от одного поцелуя!
— Марье Алексеевне нужна горячая вода, — опомнилась я.
— Я думала, вы с ней вместе вымоетесь в твоей уборной, как я, — удивилась Варенька. — А ты почему до сих пор в таком виде?
— Помогала Марье Алексеевне. — Хоть в чем-то можно не сочинять. — Ей нехорошо. После того падения ей досталось сильнее, чем казалось. Нужно принести ей воды и помочь освежиться, пока не приехал доктор.
Графиня всплеснула руками и — о счастье! — переключилась на новый объект заботы.
— Бедная! Конечно, в ее летах… Так… — В ее голосе появились очень знакомые интонации. Настолько знакомые, что я, кажется, слышу их регулярно, но чьи? — Глаша, тебе тоже нужно прийти в себя и отдохнуть. Пойдем. Я возьму воду и помогу Марье Алексеевне, а ты пока вымоешься и переоденешься.
Где она могла нахвататься этого учительского тона? У гувернантки? Но раньше не…
— Пойдем, — повторила она, подхватывая меня под локоть.
До меня наконец дошло. Меня. Меня она сейчас копировала — ту взрослую и разумную тетку, которой я была когда-то. Которой должна была быть и сейчас, но… Чертова биохимия!
— Где кувшин? — спросила Варенька.
— Он… — Я огляделась.
Он остался в комнате у Стрельцова. Сейчас она вломится к кузену, обнаружит его без штанов и все поймет…
