Н’рх опустил голову, видимо, его короткая шея и привычный для его черепушки тяжелый шлем не позволяли ему смотреть слишком долго вверх над собой. Но рыцарь над ними ждал, и тогда горе-командиру все же удалось сообразить: если они будут встречаться на поляне перед фортом, именно он окажется в опасности, потому что гарнизон должен оставаться в крепости.
– Ладно, как вас там… Спускайтесь, но с одним оруженосцем, не больше, – проорал карлик. И тут же, повернувшись куда-то вбок, отыскав взглядом Малтуска, который тут же с готовностью подбежал к нему, проговорил потише: – Проводи-ка этих вот… в кордегардию, будем с ними там разговаривать. И прикажи принести какого-нибудь вина, угостить их придется, чтобы показаться вежливыми, ад их всех забери.
– Ключи, командир, нужны для этого, от твоей каморки…
– Нечего, пусть отведают той бурды, которую мы в большой бочке храним.
Большой называлась бочка, которая находилась в их пивном подвале и из которой полагалось наливать наградную чарку всем солдатам гарнизона, если они как-либо геройски проявят себя в предполагаемых боевых столкновениях либо по большим праздникам. Вино это было так себе, кислятина, без настоящего цвета, вкуса и запаха, иногда Н’рх, расщедрившись сверх меры, подносил его каким-либо купцам, которые платили за проезд через перевал. Но если купцы бывали по-настоящему богаты и мзда получалась значительной, он иногда приказывал принести и хорошего вина, которое хранил в своей каморке, не доверяя ключи от нее никому другому, даже Малтуску, который исполнял должность гарнизонного каптенармуса.
– Командир, это же настоящий рыцарь, не из бедных, раз путешествует на таком корабле… – начал было спорить лестригон, возвышаясь над Н’рхом как дерево над травой.
– Исполняй, – рявкнул Н’рх.
В самой деланой его свирепости была видна растерянность. Крепа даже ухмыльнулась, довольная его бестолковостью. Малтуск тут же убежал, на ходу сдергивая с пояса ключи на большом кованом кольце. Впрочем, лестригон скоро появился снова около командира, видимо, ключи передал кому-то еще из своих доверенных любимчиков.
С корабля тем временем сбросили веревочную лестницу, и по ней неуклюже стал спускаться сначала… Крепа и глазам своим не поверила, это был почти вовсе старый, битый жизнью и службой – это было видно по всем статьям – мужичок, с изрядной долей человеческой крови. Он даже за веревки между перекладинами хватался неуверенно, по-стариковски. Зато за ним стал спускаться уже настоящий вояка, грозный и умный, как решила Крепа. Под командованием такого служить было бы надежно.
Они спустились, стало видно, что старик припадает на обе ноги, зато рыцарь спрыгнул, подергал зачем-то лестницу, и она уползла наверх, кажется, они так договорились с командой летающей лодки, чтобы чего не вышло… Но оказалось, что летатели не опасались неожиданного штурма, просто лестнице свисать было опасно, корабль все же подрагивал от ветра, его сносило, и лестница могла за что-нибудь зацепиться.
Разглядывая, как корабль отошел сначала за квадрат стен форта, а потом и вовсе сдрейфовал куда-то в сторону самой малой из трех горок, Крепа заскучала. В форте такие дела происходят, а она – сиди тут сычихой на сосне… Впрочем, даже если бы она была внизу, ничего бы она не знала, ничего не понимала, как и остальные рядовые служаки. Но они непременно сошлись бы перекинуться парой слов, от этого стало бы легче и интересней. Все ж не каждый день в Трехгорную прилетают такие необычные путешественники.
А потом случилось вот что. Снизу загремел замок, запирающий башню. Крепа даже подняла люк, присмотрелась, действительно, в шестидесяти футах под ней дверь со скрипом раскрылась, и вошел Малтуск, задрал голову и заорал, будто бы она, Скала, находилась перед крепостью у опушки, например:
– Крепа, тебя в кордегардию командир требует. Спускайся.
– Зачем я ему? – поинтересовалась циклопа.
– Откуда я знаю?.. Кажись, эти вот, прибывшие, о тебе заговорили.
Ого, подумала Крепа, что-то готовится. И такова уж была ее природа, что сейчас, когда ее вызывали для раговора, она взяла и… засомневалась, почти оробела. Неловко ей стало от такой неожиданности и оттого, что придется отвечать на какие-то вопросы. Только что хотела знать побольше и еще смеялась над Н’рхом, а теперь – сама же дрогнула.
Но делать было нечего, какие бы у них с командиром-карликом ни сложились отношения, приказание следовало выполнять. Она стала спускаться, пробуя каждую ступень ногой, прежде чем на нее шагнуть. Малтуск тем временем мстительно проговорил:
– Ох и воняет же у тебя здесь.
– Посмотрела бы я, как от тебя завоняло, если бы тебя на недели запирали, – отозвалась она, с удовольствием ступив наконец на твердую землю. И почему-то тут же спросила: – А кто на башне будет, пока я?..
– Меня вместо тебя поставил командир, буду вместо тебя ворон пугать.
Этого она спустить лестригону не могла, отозвалась уже у двери:
– Ты там осторожнее, пол местами вот-вот обвалится. Я-то половые доски выучила, знаю, куда ступать не следует, а ты в этом простофиля… В общем, опасайся, парень, мы же с тобой почти одного веса.
Лестригон полез наверх, а Крепа с удовольствием подумала, что теперь-то он будет стоять как истукан, боясь шевельнуться. Если уж она, попривыкнув к высоте башни, и то иногда вздрагивала от прогибающегося настила, то ему-то будет вдвойне… напряженно. И уже совсем весело отправилась через двор в кордегардию, где принимал рыцаря их славный командир, век бы его не видеть.
6
В кордегардии было тихо, когда Крепа вошла, она ощутила эту тишину, как какую-то невыносимую тяжесть, да и было от чего – все сидели понурые. Крепа выпрямилась для порядка, строго посмотрела на Н’рха, каким бы гадом он ни был, но все же был командир, и ему при прочих следовало выказать должную степень подчинения.
Все же, как опытный солдат, краем глаза она посмотрела и на рыцаря, тот, единственный из всех, сидел на том табурете, грубо сколоченном из не очень старательно обструганных лесин, который выдерживал и ее, и Малтуска, не разваливался сразу же, стоило на нем лишь чуть поерзать.
Рыцарь был по виду спокоен, даже слишком спокоен, за этим угадывалось желание вообще не проявлять никаких эмоций, а главное – не демонстрировать раздражения или разочарования. Так же, краем глаза, Крепа покосилась и на оруженосца-старика. Тот, в отличие от своего господина, был чуток красен, и лоб у него почему-то был в испарине, но пахло от него не злостью, а какой-то задумчивостью, хотя и непонятно, о чем именно.
– Мы тут собрались, – хриплым, незнакомым голосом оповестил ее карлик, – чтобы обсудить одно дельце с тобой, солдат.
Крепа стала еще прямее, хотя потолки тут были невысокими, можно было и макушку ободрать, но все же между ее темечком и сводом оставалось место, чтобы пролезал кулак, – давно и многократно во время долгих дежурств проверено от скуки.
– Слушаю, командир, – рявкнула она по-уставному.
– Молодец, – ухмыльнулся слуга, по-прежнему о чем-то раздумывая, а может, просто приглядываясь к ней.
Хотя чем она могла его обрадовать, Крепа не догадывалась, может, он был один из тех, кто пристает ко всем женщинам подряд, особенно если они были крупнее его? Она слышала, что у людишек такое бывает сплошь и рядом, сладострастники они, хотя, по ее-то мнению, на них все же наговаривали, они ни в чем не могли быть молодцами, оставалось им только врать, какие они герои, а то с ними бы и вовсе не считались.
– Вот этот господин… прибывший к нам рыцарь хочет тебя чем-то проверить.
Крепа приподняла бровь, даже не подумала, что это может выглядеть как какое-нибудь кокетство. Вот этого у нее не было, так что… Хотя с незнакомыми, особенно с людишками, по-всякому могло выйти. Полуорк-полугоблин, то бишь сам рыцарь, оставался по-прежнему спокойным, циклопе показалось, он даже как-то внутренне был молчалив, это было в его пользу, значит, умел правильно медитировать, что для настоящего воина, разумеется, необходимо.
