– Ты мудр, о Первейший, – сказала тихо. – А я лишь слабая, глупая женщина. Это не удержит.
И увидела, как вздрогнули пальцы тела, когда так близко, в нескольких шагах распахнулась вечно голодная, зовущая пасть Тартара.
– Сколько нужно силы, чтобы пихнуть в спину?
Ей не пришлось толкать: Тартар тянул и звал сам, и ослабленное тело не смогло противиться голоду, потащилось по камням, цепляясь за них пальцами… медленно, потом быстрее.
И он проклинал ее на два голоса, когда проваливался. Когда его тянуло за собой жадное, всё вбирающее в себя небытие, когда чернота из глаз силилась – и не могла разорвать ставшую ловушкой оболочку-тело…
– У этого мира не было и не будет хозяев, Великий Эреб, – сказала Геката тихо и ласково на прощание.
Потом постояла над Тартарской пастью, глядя в темноту, откуда доносились стоны. Правое тело тянуло, хотело оглянуться туда, где искрился таинственный и звездный дворец Нюкты.
Будь спокойна, великая Нюкта. Твой муж нескоро вернется из Тартара, а когда вернется – тела у него не будет. И он снова заснёт – хотелось бы, чтобы надолго, а если нет…
Если нет, в вольном мире есть я.
Освобождённый мир ласково ворчал в уши. Казалось, дай только волю – оближет тысячью пламенных языков – в знак благодарности.
Безумие теней прекратилось, и заговорщики вернулись в свои дома – не нужно больше ждать страшной участи.
Мнемозина пришла не сразу.
Геката ждала – явится Стикс. Прямая, словно копье и холодная, как воды ее реки. Шагнет в комнату, скажет: «У всего мира с языка не сходит, как ты отравила отца». А потом случайно, небрежно обронит что-нибудь мудрое – если внимательно слушать Стикс, то обязательно можно услышать что-нибудь мудрое.
Но пришла Мнемозина. Всеведущая шмыгнула в комнату серой мышкой, с опаской покосилась на котлы и травы, отказалась от вина и фруктов (подземные уже считали, что брать что-нибудь в рот во дворце Гекаты – себе дороже). Комкала и разглаживала в пальцах кусочек воска – Мнемозина вечно носится с этими своими восковыми табличками…
Интересно, подумала Геката – что она туда записывает обо мне?
– Хорошо, – прошелестела Мнемозина. – Поверили все. Даже Нюкта.
Переспрашивать ее или подозревать во лжи не приходилось – Всеведущая не лгала.
Хотя ходили слухи, что она и не была так уж всеведуща.
– Перс, сын Крия, взошел на престол подземного мира, – тягуче сказало левое тело. – Геката, дочь Перса, отравила своего отца и свергла в Тартар. Зачем?
– Затем, что была среди заговорщиков, которые не хотели, чтобы он правил, - отозвалась Мнемозина торопливо. – Все знают. Все поверили. Нюкта даже не сердита на тебя. Когда я видела ее – она смеялась. Сказала: как невовремя подвернулась эта девочка, богиня перекрестков. Кто же знал, что она такая талантливая, нужно будет присмотреться…
Геката неспешно рвала лепестки золотого лотоса – разминала в пальцах, и приторный запах заставлял улыбаться шире, верить в успех…
– Да?
– Да. А потом она сказала, что ты оказала им услугу. Показала нужный путь. Она даже назвала тебя – Прополос, указывающая пути…
Геката молчала, склонив голову над сосудом с золотыми лепестками.
– Теперь они знают: нужно искать того, кто смог бы совладать с миром. А уже потом…
Потом – обращать в тело. Делать бездумной оболочкой для великого Эреба. Первомрака, утратившего собственную плоть.
Рвущегося править в мире, который создал.
Полагающего, что мир – это его собственность, как дворец, или как кровать, или как оружие. Не понимающего, что мир – капризное дитя, обретшее собственную волю, выросшее и не желающее повиноваться древнему отцу-самодуру.
Желающее быть вольным, как его жильцы.
– На кого же Эреб собирается обратить благословенное внимание? – голос Гекаты кольнул коварной, отравленной иглой. – У нас не такой богатый выбор. Я не подхожу, как остальные женщины – верная жена Нюкта такого может не понять… Не на своих ли детей? Их младший сын выглядит способным вместить такое.
Мнемозина поежилась, и Геката позволила себе широкую улыбку – призрачным, правым телом.
В подземном мире неохотно говорили о младшем сыне Великой Нюкты. Или о его предназначении.
– Или, может, они выберут Харона? Я не стала бы так рисковать – в конце концов, он просто глуп. Да и силы в нём…
Мнемозина возится в углу, пошмыгивает носом, перебирает таблички. Вся – сплошное притворство. Геката ценит притворство, и потому с Мнемозиной ей легко.
– В ее речи проскользнуло слово – «Крониды»…
– Ах, как интересно, – шелестит Геката. Неспешно отбирает десяток соколиных глаз – сыплет в огонь. Приправляет пригоршней остро пахнущих трав. – Великая Нюкта хочет ставить на новую силу! Не на подземных – на земных, не на титанов, на богов. На новое поколение. Решительное, свободное. И жаждущее править. У них ведь едва не случилась война из-за трона на Олимпе, ты знаешь?
Спрашивать у вездесущей Мнемозины – «ты знаешь?» – приятно. Правое тело видит, как вездесущая вздрагивает, на миг выпрямляется, скидывает образ серой мышки.
– Да, Прополос. Титаны и сыновья Крона готовились к войне. Всех со всеми – за трон. Они заключали союзы. Они вели интриги и собирали армии. Уже были первые стычки… И тогда некто мудрый… утверждают, что Афина, дочь Метиды из себя самой… предложил устроить Состязание. Тот, кто выиграет, получит Олимпийский престол. Второму достанется море.
– Третьему не достанется ничего, – шепчет Геката, разгоняя пламя душистой метелкой полыни. – Они так хотят править, новое поколение… Эти мальчики. Ну что же, посмотрим, посмотрим…
Мнемозина подходят из угла – и они смотрят в вещее пламя вместе.
Зевс – огонь сияет вдруг солнечным светом, вырисовывает гибкую фигуру. Нет, не мальчик – возмужал полстолетия, что прошло со свержения Крона. Легкий, стремительный, яростный и веселый, любимец женщин, Освободитель Циклопов, которые сковали ему трезубец. Уничтожитель драконов, которых пытался натравить на людские селения Менетий… Зевса почитают сатиры, нимфы и люди, любят – нереиды, и все шепчутся, что на состязании ему уж точно быть первым.
Посейдон – пламя плещет буйно, неистово, взрыкивает, плюется искрами. Средний брат, весельчак и любитель попировать, неудержимый в гневе и простоватый, постоянно соперничает с младшим, тоже поладил с Циклопами – они наградили его двузубцем, Посейдон хорошо ладит с бесхитростными титанами и даже с чудовищами, ученик Гелиоса, колесничий… и все шепчутся, что быть ему вторым в Состязании – после брата.
Только вот…
Пламя всплескивает ладонями, темнеет. Потом разводит руками-огоньками. Нет, мол, больше Кронидов. Показала двух сыновей, что вы еще-то хотите?
– Третий, – шепчет Геката задумчиво.
- Старший, - эхом вторит Мнемозина. – Климен Мудрый. Аид Стрелок.
Пламя не отзывается и не показывает – будто не слышит. Невинно делает вид, что оно – просто пламя.
– Он не показывается в огнях, – говорит Геката спокойно. – И не участвует в Состязании.
Аид-Невидимый – прозвали третьего брата. Отшельника и мудреца, отказавшегося от правления на Олимпе. Отдавшего другим власть. Удалившегося от всех, скрывшегося – не найдешь, не воюющего, не создающего союзов, изредка снисходящего со своей мудростью к тем, кто его найдет…
О нем почти не вспоминают, а если вспоминают – с недоумением и восхищением. Распускают слухи. Он, наверное, вовсе не знаком с Циклопами и не нуждается в подарках от них…
– Ата дружна с ним, – подала голос Мнемозина. – Только ничего про него не рассказывает. Еще с ним сдружился Гипнос. Говорил, что его друг и к нам наведывается. Наверное, хочет набраться мудрости… кто знает?
Геката кивнула. Вдруг встало под веками видение – давнее, двадцать лет, тридцать, сорок? Юноша в пастушьем хитоне замер на тропе возле Темных Областей… обернулся, махнул, улыбнулся, как старой знакомой.
