— Упал, — с нажимом произнес Стрельцов. — Сам. Сергей Семенович, вам следовало бы лучше приглядывать за работниками вместо того, чтобы помогать барышням…
— Сергей Семенович действительно очень помог, — перебила я его совершенно невинным тоном. — Корзина с жаровнями оказалась куда тяжелее, чем я рассчитывала, а мальчишки были заняты…
— Дендрофекальной архитектурой, — вставила Варенька.
Стрельцов побагровел. На мгновение прикрыл глаза, будто изо всех сил старался не взорваться.
— Варвара, хватит пререкаться. Глафира Андреевна, сердечно вам признателен за расширение лексикона моей кузины, особенно в столь специфичных областях.
По крайней мере в этом он прав.
— Прошу прощения, Кирилл Аркадьевич. Мне действительно стоит лучше следить за словами. Отвыкла за время своего затворничества. Варенька, я…
— Я сам объясню кузине значение этого слова и почему его нельзя употреблять в приличном обществе, — перебил меня Стрельцов. — Варвара, марш в дом, я тебя догоню. И, Глафира Андреевна, я хотел бы знать, когда вы сможете вернуться к… нашим поискам.
— Как только дам работникам следующее указание. Впрочем… Сергей Семенович, вы можете объяснить парням, как заложить компостный ящик? Частокол из сушняка, который найдется в парке, на оплетку можно нарезать ивовых прутьев. Земля с копоркой годится на прослойку, навоза в навознике предостаточно, девочки вчера пропололи огород, и сорняков вместе с кухонными отходами хватит для первого слоя.
— Конечно, объясню. Я читал труды Болотова, — кивнул Нелидов. — Однако навоз хорошо бы поберечь.
— Для чего?
Варенька замерла в пяти шагах от нас, явно прислушиваясь.
— Кизячный сбор, — сказал Стрельцов.
Я моргнула, и Нелидов решил объяснить.
— Натуральный налог, армии нужна селитра. Количество зависит от владений и числа жителей на них.
Занятно. А я-то думала, что навозник заполнен и благоухает из-за небрежения покойной Агриппины.
— Его можно заменить денежной податью?
Как бы ни хотелось мне экономить деньги, в почти натуральном хозяйстве вроде моего навоз может оказаться ценнее золота.
— Можно, и многие так и делают.
— Тогда пусть мальчишки начнут, все равно за один раз весь навозник не освободить. А вы посчитайте, во что нам обойдется денежная компенсация, и потом решим, как лучше поступить.
Нелидов поклонился, жестом велев мальчишкам следовать за собой.
— Варенька, будь добра, возвращайся в дом. Мы тебя догоним, — сказала я.
Графиня поплелась по дорожке. Полкан догнал ее, наскочил с лаем, будто собирался укусить.
— И ты меня гонишь, — проворчала она, но все же прибавила шагу.
Я подождала, пока они дойдут до границы парка. Развернулась к Стрельцову, который молча стоял рядом.
— Я понимаю, что вы испугались, Кирилл Аркадьевич, и благодарна вам за беспокойство. Однако не стоит срывать свой гнев на моем управляющем. Мы все не заметили, как мальчишка бросил кусок негашеной извести в крынку с квасом.
Стрельцов скрестил руки на груди, глядя на меня сверху вниз.
— Ваш управляющий проявляет поразительную беспечность в одном и непозволительную шустрость в других делах. И я удивлен, что вы, с вашим умом, не видите очевидного. Или не хотите видеть?
— Объяснитесь, будьте добры.
— Ваш управляющий — юноша без средств и связей. Устроился в дом, где сейчас целых две богатых невесты…
Я фыркнула.
— Не знаю, как у вашей кузины, а мое приданое — двадцать тысяч долгов.
— И тысяча десятин земли, — не успокаивался Стрельцов. — Вы всерьез считаете, будто мотивы вашего управляющего исключительно благородны? Нищий, у которого на руках сестра и мать, не может позволить себе благородства.
17
Да, в его словах была своя правда, и все же…
— Согласна, Кирилл Аркадьевич. Нищий, у которого на руках сестра и мать, не может позволить, чтобы они голодали. Он может пойти на большую дорогу или стать шулером. Может искать богатую невесту, засидевшуюся в девках. Или работать. Нелидов выбрал последнее.
— Работу в доме богатой невесты, которая… — Он осекся.
— Скорее всего, засидится в девках, потому что опозорила себя? — договорила за него я. — Однако, как вы сами видели сегодня, у меня от женихов отбоя нет.
— Которая не слишком смыслит в людях, хотел я сказать. И не замечает, что ее управляющий делает авансы не только ей, но и моей кузине.
Как раз мне-то Нелидов никаких авансов не делал. А вот Вареньку бросался спасать и в омшанике, когда едва не взорвалась граната, и в этот раз. Однако сейчас вряд ли стоило напоминать об этом Стрельцову.
— Благородство, Кирилл Аркадьевич, — не то, что можно себе позволить или нет. Это выбор, который мы делаем каждый раз заново. Когда выбираем не приукрашивать свое положение. Не пускать пыль в глаза. Нелидов не пытался казаться тем, кем он не является. Он признался в своей бедности.
— Барышни любят страдальцев, — усмехнулся Стрельцов. — Благородная бедность так романтична! Готов поспорить, он не выберется из нее, потому что тогда барышни перестанут восхищаться его мужественной борьбой с обстоятельствами.
Наверное, Нелидов мог защитить себя сам. Да по большому счету он вовсе не нуждался в защите — я его наняла, мне и увольнять, а не исправнику. Но почему-то мне было очень обидно за парня. Охотник за богатыми невестами вел бы себя не так, совсем не так.
Или на самом деле мне было обидно за себя? За фразу, что я совершенно не разбираюсь в людях?
— При чем здесь романтика? Я говорю о человеке, который нанялся на работу, зная, как люди его сословия… нашего сословия относятся к работе по найму. И все же он решил обменять свои знания и свой труд на деньги — не такие уж большие деньги.
— Вот именно! Дворянин с его дипломом мог бы позволить себе…
— С его дипломом и без рекомендаций? С репутацией человека, не сумевшего сохранить то, что досталось от родителей?
— Я же говорю, барышни любят страдальцев, — с неожиданной горечью произнес Стрельцов и отвернулся.
Я ошалело моргнула. Нет, похоже, дело не в Вареньке.
Стрельцов ревнует? Меня? К Нелидову?
— Что за бред! — вырвалось у меня.
— Бред? — поднял бровь он. — Бред — пустить в дом охотника за приданым. Или вы прекрасно понимали, что делали?
— Знаете что? Вы приходите в мой дом расследовать убийство — хорошо, это ваша работа. Вы подозреваете меня невесть в чем — пусть, в конце концов, мы слишком недавно знакомы, чтобы вы верили мне за красивые глазки. Вы придираетесь к каждому моему слову и поступку. Но если я так дурно влияю на вашу кузину и так неподобающе веду себя — увезите ее отсюда. И не смейте меня ревновать!
Он вздрогнул — едва заметно, но я увидела.
Тишина повисла между нами. От усадьбы долетел смех мальчишек. Полкан гавкнул на что-то. А мы стояли, глядя друг на друга, и мне отчаянно не хватало воздуха.
— Вы слишком много о себе думаете, Глафира Андреевна, — холодно произнес Стрельцов.
Его голос был ровным. Слишком ровным. Как у человека, который из последних сил держит себя в руках.
— Возможно, вы правы, — медленно проговорила я. — Возможно, я действительно неправильно поняла ваши слова.
Я смотрела на него — на желваки на скулах, на чересчур прямую осанку, на пальцы, сжатые в кулаки. И до меня вдруг дошло.
Барышни любят страдальцев.
Не про Нелидова. Не про меня. И вовсе не в Вареньке дело.
Дело в тех, что видели в нем не Кирилла Стрельцова — человека с его характером, привычками, недостатками. А трагическую фигуру — едва не погибшего в аду, со шрамами на душе и теле. То, что он хотел забыть, для провинциальных дам было сценой из романа. Поводом к снисходительной жалости. Возможностью почувствовать себя утешением для раненого воина.
Что-то внутри дрогнуло.
Я представила: совсем юные барышни, вздыхающие над бедным Кириллом. Матери, шепчущие дочерям: «Он так страдал, милая, будь с ним ласкова». Сочувствующие взгляды.
