— Это та самая, которая то ли клад нашла, то ли мужа извела, а когда чиновник из столицы прикатил разбираться, так его повешенным нашли?
— Она самая. Понимаешь теперь, женушка, почему исправник ее на чистую воду вывести боится, зато все уездное дворянство ею попрекает? Потому пусть хамы овсянку и полопают — мы не обеднеем, зато спокойней.
— Охти, матерь Божия… а не полюбовник ли он ей? Молодежь-то и греха не боится нонеча. И встает, и ложится у своих любезных.
— Да кто его знает. Может, и так. Тогда тем более не с руки с сильненькими спорить. Чай, не обеднеем.
* * *
— Антошка, это ты, грамотей конюшенный, на боку Гнедка написал: «Карми миня барин, не то в Галубки уиду».
— Тише, Федька, совсем сдурел.
— Сдурел не сдурел, а все равно, кроме тебя, некому. Ох, счастливый ты парень.
— Ну да, Андрей Ильич как увидел, так со смеху покатился и не стал допытываться, кто написал.
— Везуха твоя, что барин чуток пьян был и в веселье душевном.
— Ну ты, Федька, еще громче про пьяного барина скажи — на конюшне, сам знаешь, не только коней кормят, но и нашего брата потчуют березовым лакомством. А что написано, так верно. Если Гнедок и другая скотинка из тела выйдет, барин со скотников и конюхов взыщет больше, чем за любую надпись. Андрей Ильич увидел, посмеялся, велел и сена прибавить, и через день овса подсыпать. И Гнедку, и прочим коням. Так что не зря написано.
— Он бы дворне в людскую хучь того овса подсыпал. Какой день пустые щи, даже залежалой солонинкой не побалуют. Иль конюхам тоже на спине азы-буки малевать?
— Вот на спине тебе барин-то живо всю азбуку намалюет. Ты чего сел? Пошли, стойла надо почистить! Заодно по горсточке из кормушки зачерпнем, чай, коники не обхудают. А мои на месячине-то хоть похлебку загустят. Ребятишек уже ветром шатает…
* * *
— Ишь ты, целый воз той горчицы, говорят, в Голубки привезли. Кой толк с той травы? Галантир есть? Дык с хреном вкуснее!
— А бес ее знает, барыню-чудиху. Но пока от ее придумок ни одна борода у мужика не облезла. Говорят, та горчица до́бро землю-матушку голубит, рыхлит да жирнит. И сажать ее она везде собирается. А ты слыхал? Ездила она в уездный, как дорожки просохли. Так скандал на постоялом дворе подняла! Увидала клопа на своем подоле и едва трактирщика самого не прищелкнула, как того клопенка!
— Ишь, чистоплюйка. Клоп — он божья тварь. Как и воша. Куда ты его денешь? От века с людьми живет…
— Барыня отказалась в трактире ночевать, на квартиру, говорят, съехала. И своим наказала в том трактире, пока чистоту не наведут, даже щей не заказывать.
— Ну, чай, Васька-трактирщик перекрестился да не обеднел без одной барыни.
— Не скажи. Свечей она ему не продала, лампу тож. А Пахому Пузатому, который сообразил девок наемных заставить весь трактир с подпола до чердака кипятком шпарить да щелоком мыть, подарила с барского плеча. И велела керосин ему продавать по своей цене. Теперь к нему в заведение полгорода вечером бежит, на яркую лампу дивится. И в картишки перекинуться, и о делах поговорить. А Васька локти кусает да голубковскую барыню последними срамными словами частит.
— Ишь ты, стало быть, голубковская барыня и его зацепила. Будет другой раз клопов заранее морить.
* * *
— Брат Георгий, откуда в трапезной такая лампа яркая?
— От Ивана Колесова, управителя Никитиных. Он обитель на днях посетил, колокол привез в дар, от великой радости: отрок у него провалился под лед на Оке на Масленицу, да спасся. Колесов на своем заводе колокол отлил, подарил, а еще — лампу невиданную на земляном масле. Ее делать придумала барыня, что в нашей губернии живет. Еще сказал: барыня эта, раба Божия Эмилия, как раз тогда по льду проезжала и отрока вытащила, с другом. Заказал эту боярыню, рабу Божию Эмилию, вечно за здравие поминать. А еще у отца-эконома попросил для боярыни семена разных овощей и трав с нашего огорода. Барыня эта странная не только лампы невиданные делает, но и овощи заморские выращивает.
— А ей травы еще не послали?
— Нет, завтра Колесов за ними заедет.
— Надо отца Ираклия спросить, грузинца. Он любитель между трудом молитвенным на грядках повозиться. Травки разные выгоняет, с чудными названиями… Вроде бы травка простенькая, а если в щи покрошить — такая услада, что боишься в гортанобесие впасть. Кинза называется, и еще орех-трава, пажитник.
— Ну, от травки-то не впадешь. Спроси его, брат Георгий, пусть даст семян и своих травок. А я у настоятеля спрошу — не грехом ли будет такое паникадило заказать?
— Ежели та боярыня Эмилия добрая христианка, посты блюдет и к обедне без пропусков ходит, причащается… чего ж грешного?
Глава 24
Вулканическое лето было идеальным для тех, кто мечтает сохранить белизну кожи. Солнце пригревало через облака, помогало вытянуться злакам и созреть овощам, но не пекло. Мужики поначалу считали такую антипляжную погоду даром Господним, да и я, проводившая весь день между полями и службами, поняла, что прямые лучи совсем не радость. Не поэтому ли в старину слово «прохлаждаться» было синонимом слова «отдыхать»?
Пока же прохлаждаться не удавалось. Сев закончился, пусть и позже обычного. Старики поглядывали на рожь с опаской — успеет ли налиться и вызреть к осени, зато овощи, как привычная капуста-морковка, так и картофель, таких опасений не вызывали. Главная польза от половодья оказалась в том, что травы на заливных лугах выглядели так сочно и аппетитно, что самому хотелось ненадолго стать травоядным. Предстоял большой сенокос. Вот только к нему крестьяне просили у бога ведренной погоды, потому как косить в дождь еще можно, а сушить копешки? Сопреет сено — беда!
Я, глядя на это дело, постановила ставить справа от двора балаганы — так тут назывались высокие, с двухэтажный дом, сооружения без стен, но с соломенной крышей. Жерди и лесины на это дело шли любые — хоть сырые, хоть кривоватые. Ветер между ними гулял свободно, а вот дождем снопы замочить не должно было. Так себе выход, лучше бы на солнышке траву сначала подвялить, потом сметать в стоги… но тут уж как получится. Заранее отстроенные балаганы успокаивали и крестьянскую душеньку, и мою собственную.
Тем более что я заранее готовила рвы под сахарный жом. А еще из Нижнего мне прислали семян кукурузы, которой я и засеяла несколько полей. Точнее, не я, конечно, а крестьяне. Которые не преминули высказать мне, что сия диковинная дурь этим летом точно не вызреет. И зачем под нее землю-то горбатить?
Пришлось объяснять: вызревания и не предполагается. Не будет зерна кукурузного — и ладно с ним. А вот силос… другое дело. Правильно его загуртовать — на всю зиму коровкам, овечкам и свиньям хватит.
Не то чтобы я была таким великим специалистом по заготовке кормов. Но телевизор-то смотрела с детства. А бабушка моя очень уважала передачи про деревню, тот же «Сельский час», а также немногочисленные, но насыщенные информацией советы дачникам или колхозникам в журналах и радиопередачах. Я вообще проводила все лето у бабушки в деревне. Там сезонные друзья и подружки на мои вопросы отвечали запросто: «Что за башня?» — «Силосная». Ну и поясняли дальше в меру своего разумения. Иногда, кстати, проще и понятнее, чем взрослые.
Я еще зимой и ранней весной, когда потрошила свою память на всякое полезное и записывала малейшие проблески в тетрадочку, старательно зафиксировала в нее и про рвы для свекловичного жома, и про кормовой буряк, о котором много читала в той же «Педагогической поэме» Макаренко, и про невызревшую кукурузу.
Силос из нее следует делать, когда початки уже налились, но до вызревания еще далеконько. Скашивать всю зелень, рубить ее не слишком мелко и закладывать в ров, выстеленный сухой соломой. Одним разом накладывать слой резаного стебля толщиной не менее метра, иначе воздух таки попортит ценное сырье. А укрывать это богатство рекомендовалось пленкой.
