Вид умирающих и пораженных людей, в большом количестве скопившихся в госпиталях, а также два дня беспрерывных обстрелов химическими снарядами так сильно подействовали, что, когда 31 августа к коменданту Перемышля генерал-лейтенанту Дьюлоши прибыли русские парламентеры с предложением о сдаче, он не долго размышлял. Для очистки совести Дьюлоши собрал офицерский совет и объявил о предложении противника, грозившего на следующий день забросать отравляющими снарядами всю крепость.
К огромному удивлению генерала, подавляющее большинство офицеров гарнизона предпочло сдачу героической смерти во имя австрийского императора Карла. Это решение было быстро оформлено, и во второй половине дня из ворот Перемышля в русский тыл устремилась огромная колонна дружно маршировавших в плен австрийских солдат, их тоже поразила «усталость войны».
Столь быстрое разрешение проблемы осады Перемышля позволило Деникину сразу перебросить к карпатским перевалам кавалеристов Келлера, которые на плечах отступающего врага смогли захватить очень важный Лупковский перевал, открывавший прямой путь на венгерскую равнину. Известие о захвате перевала русскими вызвало жуткую панику в Вене. Напуганные стремительным продвижением русской кавалерии, австрийцы стали спешно укреплять Будапешт для отражения возможного прорыва врага ко второй столице двуединой империи.
Пока шли ожесточенные бои с противником, не менее напряженные сражения происходили между самими союзниками на дипломатическом фронте. Главной причиной, ставшей поводом для острого разногласия между странами Антанты, оказалась Польша.
Едва только к власти в России пришел Керенский, как свободолюбивая Англия немедленно подняла вопрос о предоставлении после войны независимости полякам, чьи земли с середины XVIII века были разделены между Россией, Австрией и Германией. Демократический болтун с легкостью согласился на эти требования, демонстрируя Западу новый стиль мышления русского руководства и полный отказ от прежней политики царского режима, чья основа была подкреплена штыками гвардии и нагайками казаков.
Подобные действия Туманного Альбиона немедленно поддержали Франция, также опасавшаяся усиления России в послевоенном мире, и США, чей президент намеревался играть свою особую роль в развитии европейской истории.
Придя к власти и спешно реформируя армию и страну, Верховный правитель дальновидно не стал поднимать этот вопрос, сосредоточив все внимание союзников на победе над общим врагом, временно отодвинув вопрос о поляках в тень как вполне второстепенный.
Проведя ряд успешных наступательных операций на фронте и подходя к польским землям, Корнилов решил, что настал очень благоприятный момент для возвращения к этому вопросу. Теперь статус его страны резко изменился, и из послушного полудохлого медведя Россия превратилась в полноправного партнера по союзу, на чьи широкие плечи легли основные тяготы войны.
В начале августа русский посол в Париже известил президента Франции о желании генерала Корнилова внести ясность в небольшое недоразумение, касающееся территориальной целостности российских границ. Если господин Клемансо считает незыблемыми довоенные европейские границы Российской империи, то тогда следует считать признание польского правительства на территории Франции политическим курьезом и недоразумением. Если же нет, то тогда русское правительство не считает нужным заниматься освобождением польских земель от германских войск, поскольку Россия и так уже понесла огромные людские потери в этой войне, и генералу Корнилову дорог каждый его солдат. В этом случае Ставка Верховного Главнокомандования оставляет за собой право прекратить наступление в Польше и, создав крепкую оборону, перейти к сражению с Австрией за Галицию.
Лондон сознательно не был поставлен перед этим фактом, поскольку непризнанное польское правительство находилось в Париже, и именно Париж остро нуждался в помощи русского парового катка. Кроме этого, Корнилов сознательно исходил из принципа «Сказанное одному сказано для всех», автоматически распространяя свой меморандум и на другого союзника по Антанте.
Получив столь недвусмысленный щелчок по носу, союзники вначале громко и чувственно возмущались, но затем, когда пар выдохся, а страсти улеглись, было мудро решено подождать с ответом, который полностью зависел от успеха русского оружия. Если войска Корнилова завязнут в позиционной борьбе за «сторожку лесника», то вся эта русская наглость не стоит и минуты драгоценного времени союзников. А вот если армии Верховного правителя добьются успеха, то тогда стоит напрячь воображение для достойного ответа.
Одновременно с этим Клемансо и Черчилль стали энергично форсировать события для скорейшего увеличения численности американских экспедиционных сил в Европе как реального противовеса русскому союзнику. Общая численность американских солдат на начало августа составляла 378 тысяч человек, и в основном они находились на второстепенных участках фронта.
Першинг заверил союзников, что в этот месяц на континент должно прибыть очередное подкрепление в количестве 70–80 тысяч американских пехотинцев вместе с четырьмя артиллерийскими бригадами. В следующем месяце планировалось увеличить численность прибывающих войск до 100–120 тысяч. Это было все, что генерал мог твердо гарантировать европейцам от имени президента Вильсона на данный момент.
Союзники одобрительно кивали головами и выражали неподдельную радость от слов своего заокеанского союзника и борца за демократию, но когда Першинг ушел, особой радости на лицах европейцев не было, и на это были свои серьезные причины. Они прекрасно помнили, как не далее чем в мае американцы твердо гарантировали непрерывную поставку своих войск и что из этого получилось. Как бы сладко ни пел американский соловей, его интересы всегда будут на первом месте, если что-либо пойдет не так, как задумывалось.
Кроме этого, напуганные недавними непрерывными немецкими наступлениями союзники впадали в стойкую нервозность при одной только мысли, что, получив относительную свободу рук на востоке, немцы повторят попытку вновь отыграться на западе.
Черчилль и Клемансо хорошо понимали абсолютную невозможность со стороны Фоша гарантировать неприступность союзной обороны перед новым немецким наступлением. В этом случае вновь придется обращаться за помощью к Корнилову, и неизвестно, что потребует он на этот раз. Одним словом, союзники с огромным вниманием следили за успехами своего восточного соседа, который одновременно и оттягивал на себя рвущихся к Парижу немцев, и создавал новые проблемы западным цивилизаторам.
К огромному разочарованию Черчилля, Господь не услышал его молитв, и русские вышли к планируемым рубежам в рекордно короткие сроки, и вместе с тем они оказались отнюдь не обескровленными и обессиленными, как того хотелось британскому премьеру.
Союзники по своему великодушию тянули время, но у Корнилова была прекрасная память на все то, что касалось интересов Родины, и потому 22 августа представитель России в штабе Фоша генерал-майор Рябцев известил союзников о намерениях Ставки завершить наступление русских войск и об их переходе к обороне. На все недоуменные вопросы генерал невинно отвечал, что русские и рады бы продолжить гнать германского супостата до самого Берлина и даже закончить проклятую войну в этом году, да вот всему этому мешает невесть откуда взявшийся какой-то польский вопрос.
Рябцев искреннее негодовал вместе со своими военными коллегами по поводу этой дипломатической глупости и нелепицы, не позволяющей славным защитникам страны получить в честь долгожданной победы вполне заслуженные новые награды, чины и почести и отправиться на мирный отдых. Генерал публично ставил сто к одному, что это происки треклятых дипломатов, сумевших втереться в доверие Верховного правителя и проводивших свои игры. Все было так, но, как военный, он не мог ослушаться приказа главковерха и извещал своих боевых товарищей о возможной угрозе нового немецкого наступления на Париж.
