Ознакомительная версия. Доступно 243 страниц из 1211
Я выскочил из-под крана и, не вытираясь, помчался в машинное отделение:
— Пичегра! — крикнул я. — Правда ли, что умерла мисс Тоттер? Отчего она умерла?
— Не ори, — флегматически ответил португалец, — должно быть шторм перепугал беднягу или объелась сверх меры, вот сердце-то и не выдержало. Да и надо сказать, что ей было за сорок, хоть в носила цветные бантики.
Я стал на работу. С этой минуты мне было ясно, что малейшая неосторожность приблизит меня к моей собственной смерти. Первую свободную минуту я употребил на то, чтоб набросать эти странички и приготовить в своем тайничке бутылку. Потом я скользнул в лазарет, куда меня пропустили не без труда. Я пошел навестить Дана.
Несчастный эпилептик лежал без движения, стиснув посиневшие губы. Пришлось повозиться с ним, прежде чем он раскрыл рот.
«Чего хотят от него? Он намерен умереть, и чем скорей, тем лучше. Нельзя жить человеку, видевшему сатану. А он видел, как сатана убил его друга, Дипа… Нет, никого не приводили в лазарет, кроме него. Пассажирская палата рядом; в лазарете общая контора; он непременно узнал бы, если б, кроме него, был еще больной…».
С этими словами Дан замолк и повернул мне спину. Я выжал из несчастного все, что мне было нужно, и с тревогой прошмыгнул на палубу. Значит, Василов не ночевал в госпитале. Я рассердился на него за неосторожность. Почему он не послушался разумного совета?
Наверху, в маленьком салоне, было шумно. Вокруг Ковальковского столпились пассажиры I и II классов, шла речь о смерти телеграфистки.
— Я требую, чтоб была произведена дезинфекция! — надрывалась пожилая дама из каюты № 8.
— Да, помилуйте, ведь она умерла от разрыва сердца.
Человек, проговоривший это веселым голосом, стоял спиной ко мне. Я посмотрел и облегченно вздохнул. Это был Василов собственной особой — живой, веселый, разговорчивый, ничем не напоминавший вчерашнего запуганного пассажира. Он жив, — тяжесть спала у меня с плеч, слава богу! Я хотел подойти к нему, но побоялся попасться на глаза штурману.
Между тем Василов оживленно разговаривал с пассажирами, успокоил ворчливую пожилую даму, поднял крошечный носовой платок, оброненный дочерью сенатора Нотэбита, словом — вел себя как заправский светский человек.
— Вот какие у тебя замашки, — подумал я не без ехидства и, улучив минуту, когда он зашел за кресло с газетой в руках, тронул его за плечо.
— Отчего вы не ночевали в лазарете?
Василов быстро повернулся и посмотрел на меня острым взглядом.
Ребята! Это был Василов, это было его лицо, нос, губы, волосы, пиджак, брюки, жилетка, сапоги, это был Василов, говорю я вам, и это был не он! Это был совсем другой человек, не будь я Биск, шотландец! Я не удержался, я вскрикнул.
— Что с вами? — спросил, улыбаясь, мнимый Василов, другой Василов, призрак Василова, не знаю, как его назвать, — но я не ответил, у меня лязгали зубы, я опрометью кинулся вниз, к его каюте.
Мне удалось попасть под обшивку никем не замеченным. Я взглянул в глазок: все было по-прежнему в каюте Василова, даже револьвер лежал на столе и в углу стоял нетронутый саквояж. Сплю я, что ли? Нет ли у меня кошмара? Но, если только не подменили меня самого, тот человек наверху не был Василовым, нет и нет!
Я выскочил снова на трап, чтоб пробраться к себе в тайничок. Пробегая по лестнице, я увидел позади себя, в двух шагах, не больше, рыжего человека в сюртуке.
Он спешил за мной, легонько дотрагиваясь до перил тощей и безжизненной рукой с сильно опухшими сочленениями. Я рванулся со всех ног вперед, опередил его шагов на двадцать, завернул за угол и стрелой влетел в узкое отверстие.
Уф! Спасен, хоть на час, да спасен! Я оглянулся, тщательно запер все выходы из моего тайничка, приготовил бумагу, чернила, дописываю дневник. Сейчас я закупориваю это в бутылку и брошу в море, написав на стекле кусочком алмаза:
Кто бы ни был тот, кто выудит бутылку из океана, он доставит ее Микаэлю Тингсмастеру. Наших — ребят разбросано по белу свету гораздо больше, чем знаем мы сами.
Я только что собрался сунуть бумагу в бутыль, как послышался звук льющейся воды. Оказывается — наверху открылась щель в два пальца, и оттуда хлынула вода. Я попробовал на язык, — соленая. Ринулся к выходу, — он не раздвинулся. Меня захватили как в мышеловку. Вода наберется часа через два, и я утону. Прячу бумагу в бутылку, закупориваю, стараюсь расширить щель, чтоб выбросить бутыль из каюты. Ребята, вспоминайте шотландца Виска! Предупредите тех, кто едет на «Амелии», что подмен совершился. Остерегайтесь капитана Грегуара!
Менд-месс!
Глава двадцать четвертая
ДОЧЬ СЕНАТОРА
— Милая моя, ты ведешь себя не-при-лично, — сказал сенатор Нотэбит своей дочери Грэс, лежавшей на кушетке, укрепив обе ноги выше головы, на спине отцовского стула.
— Очень может быть, папа, — ответила Грэс, — я ничего не имею против твоих замечаний. Если это тебе нравится, говори сколько угодно.
— Дело не в том, нравится ли это мне, дочь моя, — внушительно возразил сенатор, — а в том, чтобы ты приняла мои слова во внимание.
— Не считайся со мной, дорогой папочка. Недоставало еще, чтоб мой отец считался с такой глупой девчонкой, как я. Умоляю тебя, делай только то, что тебе нравится.
Сенатор помолчал несколько минут, сбитый с толку. Он, впрочем, был недаром сенатором и недаром посещал официальные и домашние приемы президента. Высморкаться и снова приступить к делу ему ничего не стоило.
— Ты ведешь себя не-при-лично, — начал он опять, — ты не отстаешь от Вестингауза буквально ни на шаг. Я понимаю, если б это было из нежного чувства. Многие браки в Нью-Йорке проистекали от нежного чувства, порожденного качкой на пароходе и другими явлениями гальванического порядка, возможными на Тихом океане. Но в данном случае дело, очевидно, не в нежном чувстве.
— Папа. Как ты можешь говорить мне подобные вещи! с негодованием воскликнула Грэс, вскочив с кушетки. — Как ты можешь злоупотреблять тем, что я сирота, что у меня нет матери. Ах! — она немедленно разрыдалась, забив ногами об пол и тряся головой с такой силой, точно это была не голова, а спелая яблоня.
— Но что же я такое сказал? — пробормотал смущенный сенатор.
— Ты сказа-ал… ты ска-зал… — рыдала несчастная Грэс.
— Ты сказал о гальванических… нет, я не могу повторить.
— Ну, будет, будет, — миролюбиво произнес сенатор, хлопая свою дочь по спине, — я ведь знаю, что ты у меня славная девочка, Грэс, ты у меня хорошая девочка, воспитанная девочка. Не рыдай таким ужасным образом, это повлияет на твои легкие!
— Н-не буду, папа, дорогой, — плакала Грэс, — ах, ты не знаешь, как у меня тяжело на душе, когда вспоминаю, что у меня нет мамы… Мой гардероб, ты знаешь… и шляпки… и никто, никто, никогда!..
Ноги Грэс опять выразили намерение забарабанить по полу. Сенатор был совершенно уничтожен. Он раскис и утер слезу. Он полез в боковой карман за бумажником.
— Полно, полно, Грэс. На континенте мы все это приведем в порядок. Ты увидишь, душечка, что отец тоже имеет значение в таких делах, как гардероб.
— И шляпки! — воскликнула Грэс.
— И шляпки, цыпочка. Поцелуй своего папу. Спрячь в сумочку эту бумажку.
Грэс прикоснулась к отцовской щеке, спрятала бумажку в сумочку и снова свернулась на кушетке калачиком.
Между тем сенатор, удалившись в свою собственную каюту, предался сладким и горделивым мыслям.
— Совсем как покойница мать! — шептал он про себя с чувством. — Такая же кроткая, ласковая, незлопамятная. Приласкаешь ее, утешишь пустячком, и сейчас же все забудет. Ребенок, совершенный ребенок.
Он мирно растянулся на кровати, смежил глаза и заснул.
Между тем Грэс, полежав некоторое время, вскочила, прислушиваясь к храпу своего отца, пригладила кудри и, сунув что-то за широкий шелковый кушак, тихонько выбралась из каюты.
Ознакомительная версия. Доступно 243 страниц из 1211
