Я отложил мундир, не вынимая его полностью, и занялся рубашками. Одна требовала привести в порядок воротник, у другой обнаружилась разошедшаяся нитка возле манжеты. В прошлой жизни подобные обстоятельства не доходили до моего сознания: одежда появлялась выглаженной, застёгивалась, исполняла публичную обязанность и исчезала после выступления. Здесь каждая рубашка требовала личного управленческого решения. Наследство постепенно знакомило меня с настоящей ценой независимости.
От остальных вещей практической пользы для бала было немного. Несколько платков, дорожные мелочи, щётки, письменные принадлежности и предметы, назначение которых я уже установил либо не собирался устанавливать до крайней необходимости. Американская книга могла подтвердить моё прошлое перед любознательным собеседником, но носить её с собой на бал было бы чрезмерно. Каталог уже доказал, что печатная продукция способна открыть дверь княжеского дома. Требовать от романа Купера приглашения на танец значило злоупотреблять литературой.
К полудню я выбрал рубашку, отложил жилет и сапоги, а затем вернул вещи на места. Окончательное решение зависело от билета, которого у меня пока не было. Вполне могло оказаться, что я подготовил наряд для вечера, куда меня никто не пригласил. Такое занятие называлось либо предусмотрительностью, либо самонадеянностью; разница устанавливалась после получения конверта.
Я перешёл в контору и занялся хозяйственными книгами. Дверь в мастерскую оставалась открытой. Не ради посыльного (днём она почти всегда стояла так), а потому, что Климов время от времени отвечал на мои вопросы о прежних расходах. Михаил Андреевич записывал суммы аккуратно и объяснял их экономно. Иногда возле покупки стояло одно слово, понятное ему и бесполезное наследнику. Особенным доверием пользовалось обозначение «нужно». Под ним могли скрываться бумага, ремонт крыши, новый инструмент или решение, стоимость которого покойный владелец предпочёл не обсуждать даже с собственной книгой.
После полудня в калитку постучали. Егор вышел во двор. Я не поднялся сразу. За последние дни к типографии приходили торговец бумагой, мальчишка с поручением для Прасковьи Ивановны, и мужчина, который перепутал наши ворота с соседскими. Губернское общество пока не отличалось от них особенным способом стука. Из двора донёсся незнакомый голос. Егор ответил, затем появился в двери мастерской.
— Алексей Николаевич, к вам служитель из канцелярии губернского предводителя дворянства.
Теперь я положил перо. Вслед за Егором вошёл молодой канцелярский служитель с плоским пакетом. Климов перестал перебирать литеры. Рогов выпрямился у пресса. Они не знали ни о бале, ни о просьбе Иллариона Петровича, ни о трёх именах, записанных князем в конторе. Они увидели лишь официального посланца, прибывшего в типографию и спросившего хозяина.
Я вышел ему навстречу.
— Алексей Николаевич Ветров?
— Да.
— Из канцелярии господина губернского предводителя дворянства.
Он подал пакет. Моё имя было выведено на лицевой стороне разборчиво и без сокращений. Приглашение ещё не существовало для меня окончательно, но уже произвело впечатление на мастерскую. Егор рассматривал пакет с большим вниманием, чем иной заказчик рассматривал готовый оттиск.
— Благодарю, — сказал я.
Служитель поклонился.
— Ответа не приказано.
Я не стал вскрывать пакет в конторе. Содержание относилось ко мне, но обстоятельства вручения уже превратили его в небольшое публичное событие. Уходить с ним за закрытую дверь означало оставить работникам возможность придумать объяснение самостоятельно. Егор справился бы особенно успешно.
Я разрезал край бумаги ножом и достал именной билет. На нём стояли моё имя, субботняя дата, адрес залы Благородного собрания и указание явиться в парадном платье. Утренний спор завершился официальным решением. Мундир победил, не покидая сундука.
Служитель дождался, пока я просмотрю билет, и вышел. Егор проводил его до двери. Климов первым вернулся к работе, хотя теперь перекладывал одну и ту же литеру с места на место несколько медленнее. Рогов посмотрел на бумагу в моей руке.
— Что принесли?
— Разрешение провести субботний вечер среди губернского дворянства.
Егор вернулся из передней.
— На бал?
— На бал по случаю тезоименитства государя наследника.
Климов протянул руку.
— Позвольте взглянуть.
Я передал ему билет. Он прочёл текст, проверил ровность строк и плотность бумаги. Для Якова Осиповича приглашение на губернский бал прежде всего оставалось печатной работой. Общество могло делиться на сословия, чины и степени влияния; Климов делил его на хороший набор и плохой.
— Чисто отпечатано, — сказал он.
— Именно поэтому событие заслуживает нашего внимания.
— Какое событие? — спросил Егор. — Что вас пригласили?
— Это приятно мне. Для типографии важнее другое.
Я забрал билет и положил его на край наборного стола, чтобы все трое видели текст.
— Утром я оставался владельцем мастерской, которого на балу не ожидали. Теперь несколько строк на бумаге позволяют мне войти в Благородное собрание, представиться людям, принимающим решения, и весь вечер находиться среди будущих заказчиков. Бумаги ушло меньше листа. Последствия заняли целую субботу.
Рогов взглянул на билет.
— Без подписи не пустят.
— Разумеется. Печатное слово редко действует в одиночку. Ему требуются имя, печать и кто-нибудь достаточно влиятельный, чтобы распорядиться их поставить.
Я не назвал князя. Работникам незачем было знать, кто именно исправил отсутствие моего имени в списках. Для них приглашение пришло из канцелярии губернского предводителя, а хозяин типографии превратил его в деловой результат. Этой информации было вполне достаточно. Избыточные подробности вообще вредили хорошей рекламе: слушатель начинал понимать, какую часть успеха обеспечил не рекламируемый товар.
— Получается, билет тоже объявление? — спросил Егор.
— Значительно лучше, — ответил я. — Обычное объявление просит читателя прийти. Этот билет сообщает, что прийти разрешено только названному читателю. Ограниченный доступ всегда повышает интерес к помещению, даже когда внутри играют те же музыканты и подают тот же ужин.
— А типографии от этого что? — спросил Рогов.
— На балу будут люди, которым требуются приглашения, объявления, программы, частные письма и прочие доказательства общественной деятельности. Я намерен напомнить им, что типография Михаила Андреевича снова работает.
Климов вернул взгляд к кассе.
— Лишь бы не обещали лишнего.
— Я буду рекламировать наши возможности, Яков Осипович, а не собственную фантазию. Они пересекаются значительно реже, чем хотелось бы владельцу предприятия.
Я забрал билет и отнёс в контору. Положил его рядом с каталогом. Американская книга привела в мастерскую князя; губернский билет должен был вывести владельца мастерской к обществу. Ни один предмет пока не принёс типографии денег, но оба уверенно занимались привлечением аудитории. В прежней жизни за такую работу пришлось бы платить рекламному отделу. Здесь отдел состоял из двух печатных изделий и не просил жалованья по субботам.
На билете стояло только моё имя. О Парамоне Ильиче и Анфисе Парамоновне я из него ничего не узнал. Илларион Петрович мог добиться их приглашений одновременно с моим, мог заниматься ими отдельно или обнаружить, что купеческое происхождение сопротивляется княжескому влиянию успешнее, чем предполагалось. Мой билет не давал ответа ни на один из этих вопросов.
Я убрал его в ящик стола. Снова отметил, что мундир был выбран без примерки. Рекламная стратегия на субботу получила помещение и аудиторию. Оставалось выяснить, появится ли на этом балу Анфиса Парамоновна — и не придётся ли Парамону Ильичу впервые узнать, что в одном светском проекте он назначен приложением к собственной дочери.
Глава 4
В пятницу до полудня я приехал к Хлудовым. Вчерашний билет лежал в ящике моего стола и уже исполнил всё, что мог: подтвердил собственное существование, решил вопрос с мундиром и дал работникам основание считать губернский бал частью рекламной кампании типографии. Теперь требовалось установить, добралась ли княжеская любезность до купеческого дома. Мой билет об этом не сообщил.
