Позвал седого слугу. Испытал легкий укор совести — похоже, старик дремал. Попросил по-немецки, чтобы подластиться:
— Ich möchte hiesige Bier probieren! [346]
— Wo gibt es in diesem barbarischen Land ein gutes Bier? [347] — проворчал прибалт, но за пивом все-таки пошел. Или Артемку отправил, что скорее всего.
Вернулся сияющий, как самовар, Безсонов со свертком под мышкой. Хмурил брови, будто был чем-то всерьез озабочен, а у самого глаза блестят, как у мальчишки, заполучившего наконец-таки свою красную пожарную машину.
— Ваше превосходительство, дозвольте доложить?
— Докладывайте, сотник.
— Урядник и два казака, отпущенные в город на отдых, в питейном погребе стакнулись с местным рваньем. По прибытии исправника были препровождены обратно в гостиницу. Все трое наказаны.
— Дрались за правду?
— Так точно, Герман Густавович, — ощерился Степаныч.
— Кто победил?
— К приходу исправника наши были еще на ногах, а… те, другие, — нет.
— Отлично. Астафий Степанович, передайте казакам мою благодарность и пожелание — всегда крепко стоять за правду.
— Будет исполнено, ваше превосходительство.
— Конечно-конечно… Я пива заказал. Составьте мне компанию.
Гигант боднул воздух головой и принялся неловко, не выпуская свертка из рук, снимать полушубок. На Гинтара, подошедшего принять, будто тент от «КамАЗа» свалился…
— Присаживайтесь, — показал пример.
— Ваше превосходительство… Герман Густавович. Вот. — Сотник положил на стол свою аккуратно запакованную в ткань добычу. Потом примерился к стулу, чуть шатнул — и выбрал другой, показавшийся богатырю более крепким.
— Развернете?
Бумажная бечева в его пальцах не прожила и секунды. Я бы нитку с большим усилием рвал. Под тканью показалась украшенная травлеными узорами деревянная шкатулка. Судя по размеру, вряд ли туда поместилось бы два пистолета. Значит, один, но очень хороший.
— Во-от, — подвинул он шкатулку ко мне. — В лавке у Хотимских нашел. Видно, кто-то в залог оставил…
Под крышкой богато украшенной шкатулки пряталось чудо. Потрясающий серо-стальной, травленный лиственными узорами револьвер. Сверху, рядом с прицельной планкой, было выбито «J. A. COSTER IN HANAU» [348]. Оружие выглядело произведением искусства…
— Стреляли, Астафий Степанович?
— Что вы, ваше превосходительство. Как же без вас…
Вложил пистоль в предназначенную для него выемку. Подвинул шкатулку казаку:
— Постреляйте. Мне важно знать ваше мнение.
— Конечно, Герман Густавович! — Было видно, как ему трудно расставаться с чудесной игрушкой. Отсрочка и та показалась ему подарком судьбы.
Вошла без стука суровая бабища с пивом и чашкой обжаренных с солью лесных орехов. А если бы я тут голым бегал? На чай не дал — буду воспитывать.
Степаныч умело разлил обильно пенящийся золотистый напиток по большим стаканам, больше походившим на маленькие вазы для цветов.
— За славный пистоль! — выдавил из себя казак.
Выпили. Пожевал орехов. Гадость. Неужели кому-то может этот горько-соленый вкус нравиться? А вот пиво славное. Нечто подобное я, наверное, только в Гамбурге, в той жизни, и пробовал. Самое главное — не ощущалось отвратительного смолянистого привкуса, присущего кузбасскому пиву, и слащавости алтайских сортов. Мечта консерватора — классическое пиво.
— Давно хотел спросить, Астафий Степаныч. Как у нас чиновничья братия поживает?
— Воруют, ваше превосходительство, — не задумываясь, только и успев утереть пену с усов, брякнул сотник.
— Гм… Вы так говорите, будто можете это доказать.
Пиво в вазе Безсонова уже кончилось. Движением бровей разрешил наполнить заново. Ну и мне подлить.
— Дык как, ваше превосходительство. Коли кто за руку поймать бы смог, так, поди, эти бы уже не крали. С этим-то у нас ох как строго! Коли словили, знать, уже каторгой если и отдеются…
— И как же воруют?
Пиво в том виновато было или общее благодушное настроение, только сидел я за столом, слушал речь словно сошедшего с картины богатыря и млел от восторга. Чуден свет, и хватает в нем лжи, коварства и зла. А еще есть на белом свете такие вот бородачи, в сердцах которых все еще жива правда.
Оно так и в моем времени было. Будет… И мое время по уши наполнено грязью. Да только знаю одно: хороших людей все равно больше, чем плохих. Стоит свернуть с шоссе, заехать в неказистую деревеньку или небольшой городок — туда, где нечего делить. Где о «нефтяных» распилах только по телевизору и видели, где главный злыдень — хозяин вино-водочного магазина. И сразу замечаешь, насколько они другие. Спокойнее, увереннее, чище… Говорят чуточку по-другому, заботы их другие, беды, кажущиеся наивными. И еще — они всегда готовы помочь. Потому что — а как же? Как перешагнуть упавшую от голодного обморока бабульку? Как не подать нищему, не помочь соседу… Они и соседей по именам знают!
Слушал сотника, наслаждался говором и знал: этот — из таких. Из тех, кто знает имена соседей и здоровается с незнакомыми людьми. И большинство здесь, в этом мире, в моей Сибири, — такие.
Пиво казаку понравилось. Уж он его и на просвет проверил, и понюхал, и на пену подул. Похоже, скользкая тема разговора его нисколько не смущала.
— Дык ить всячески воруют, Герман Густавович… — Не знаю объема рта у этого человеко-бегемота, но хлебнуть им медку я бы не отказался. Этап дегустации у Степаныча был успешно пройден, и кружка в полуштоф пустела в один глоток. — В губернии-то, чай, ученые люди собрались. То так придумают, то этак…
Позвал Артемку. Приказал тащить жбан побольше. Сотник на глазах совмещал несовместимое — время и пространство. Литры отличного напитка исчезали мгновенно. Но лишь та теория становится законом, что подтверждается многочисленными опытами. А у меня в кувшине уже дно просматривалось.
— Хотелось бы примеров.
Допил первую кружку и нагло вылил себе остатки. Казачок уже с добавкой бежит — вон по ступеням каблуками подкованными грохочет.
— Дык эта… господин губернатор. Оно, мож, и мне бы хотелось. Этих-то… примеров. Толька не ловили еще, штоб всем способ открылся.
Понятно. Считается, что чиновник должен воровать. Может быть, кто-то и крадет. Но чаще всего этого и не требуется — сами мзду несут. Как же вора не подмазать — он ведь и бумагу в руки не возьмет, побрезгует…
— И что же, так уж и богато в губернском правлении людишки живут?
— Да где же богато, — сморщился сотник. Это Артемка все пробку с бочонка вытянуть не мог, а у командира фаза сохнет… — Можа, Фризель да столоначальники евойные и не бедствуют, а мелкие-то чинуши знамо рублям до полукопейки счет ведут.
— Фризель — это у нас кто?
— Павел Иваныч? Дык он, Герман Густавович, у вас председателем служит. Он и при Александре Дмитриче служил, а при Валериане Александровиче советничал…
— Я так понимаю, эти господа — мои предшественники на посту начальника губернии? И как бы вы их охарактеризовали?
— Герман Густавович, — укоряюще глянул Безсонов. — Я-то кто, штоб господам генералам характеры сказывать? Мое дело казачье: бери шашку — скачи, воюй. А они кто?! Они начальство и енерал-майоры. Его превосходительство Озерский, который Александр Дмитриевич, — он нашим Томским инвалидным батальоном командовал в чине дивизионном. Во как! А мы при ем тока в распутицу в Томских казармах сиживали. Все боле по тракту ссыльных водили.
— Разве казачье это дело?
— Я так мыслю, ваше превосходительство, што воинское это дело. Коли приказ даден, иво сполнять надобно.
— А вообще — каково жилось-то при Озерском?
— Дык так же, как и при его превосходительстве Бекмане. Они ученые господа, по горному ведомству-то поболе были, чем по правлению томскому. Александр Дмитриевич так и в губернии не часто показывался. Все больше в Барнауле да по заводам алтайским. Слышал, уголь при ем начали из земли ковырять, серебро на горюч-камне плавить. Прежде горные господа деньгу с углежогов на пенсию себе собирали, а Озерский сильно обидел их… Без конвойных и не ходил никуда. Как в Санкт-Петербург ево забрали, поди, сызнова дрова на угли пережигают…
